Наконец, кажется, пятого июня, Корветто поехал в Щавры в сопровождении Фомича, который был оглушен этой сделкой. «Да лучше бы я уступил американцам за сорок восемь тысяч, – бурчал он, – если бы я только знал, что так уступят Корветто». Мы надеялись, что дорóгой Фомич убедит Корветто отстать. К тому же погода был адская, совсем не подобающая июню месяцу: дождь хлестал их всю дорогу, но Корветто вернулся в диком восторге: все оказалось гораздо лучше, чем он ожидал. Наше желание вернуть Щавры и ворчание Фомича только пуще его подзадоривали, и он подарил Кулицкому двести рублей за то, что тот указал ему дорогу к нам. Всполошились в Губаревке: «Какие у Шидловского деньги! – взволнованно откликнулась Тетушка на это известие. – Вздор! Для вас это несчастье. Продали в рассрочку, да на расплату. Время ли благодетельствовать, когда у самих петля на шее. Ведь продажа Щавров должна вам помочь купить Сарны. Все чужие крыши кроете».[269] Оленька же так рассердилась, что разорвала, не послав нам, свое письмо.

Но, конечно, всего основательнее и длительнее бурчал Фомич. Он так рассчитывал на летний отдых в Щаврах с семьей на лоне природы «молочка попить, яичек и курочек накупить», и вдруг получить на голову Корветто. Ему предстояло не только терпеть его все лето, но мы еще ему поставили в обязанность следить за ним. Мы достаточно хорошо знали этого милого, но блудного брата Татá, и, разрешая ему вступить во владение Щавров до купчей, дали Фомичу и Горошко строжайшую инструкцию не допускать его ни до сноса построек, ни до рубки леса, на который он тотчас же стал точить зубы. Мы разрешили ему пользоваться урожаем, но с условием внести проценты банку с первого июля. Вообще, как ни корил нас Фомич, а мы вполне обставили себя с Корветто благоразумно.

Серьезно он не мог вредить, даже если бы и не состоялась купчая 8 декабря, в которой мы очень сомневались, а пять рублей уступки на десятине против цены, даваемой американцами, избавляло нас от бесконечных хлопот в расходе при продаже крестьянам частями. Как ни уверял нас Фомич, что то была «громадная ошибка», мы не жалели своей ошибки. Ведь Щавры все равно остались бы у нас на руках, а Кулицкий, видя, что его же руками мы до декабря не получим ожидаемых за них двадцать тысяч, погнался за другим проектом. Теперь он с Шолковским явился к нам с новым предложением: до купчей перепродать Сарны и даже с барышом на покрытие всех наших расходов. Я просто обомлела: отказаться от Сарн. Мне казалось, что я уже так полюбила Сарны. Витя был благоразумнее.