Чтобы не проживаться напрасно в Минске, Витя решил съездить в Москву хлопотать в московском Земельном банке о высылке оценщика для центра, и в Петербург, чтобы наконец видеть Дерюжинского, а я уехала в Луцк. Здесь меня ожидало большое несчастие. Миша успел соскучиться у себя в Щаврах, в особенности, может быть, из-за смерти Аннушки и просил нас послать его скорее в Луцк. Дня за два до моего приезда он прибыл в Луцк и встретил меня сияющим, с обычной его добродушной улыбкой до ушей. На другой день, двенадцатого июня, он стал просить отпустить его купаться, стояли жаркие дни. Я дала ему мелочи, настаивая, чтобы он непременно шел в купальню, а не бросался в Стырь. Я помнила рассказы попадьи о том, как эта река умеет «стыриться». Я настояла еще, чтобы младший писарь канцелярии, очень приличный и милый Игнат, сопровождал его. Но Мишка побежал купаться, не дожидаясь Игната, которого на полчаса задержали в канцелярии какие-то повестки, и не пошел в купальни, а бросился, играя с ребятишками на берегу, прямо в Стырь и утонул.

Я не стану здесь описывать, как прошли для меня три дня и бессонные ночи, пока рыбаки тщетно баграми искали тело бедного мальчика. Наконец пятнадцатого июня утром оно всплыло. Благодаря Игнату и секретарю Кофтуну все формальности к погребению Миши на кладбище утопленников были готовы к шести часам вечера. Я поехала на это страшное кладбище по ту сторону Стыря. И ставлю точки…

На другой день под ужасным впечатлением этой гибели я собралась в Минск. Моим оправданием в этой гибели молодого существа была мелочь, которую нашли в кармане платья, оставленного им на берегу, да Игнат, которого я просила не отпускать Мишу без себя, но от этого не легче. Миша не хотел ждать Игната каких-нибудь десять минут и точно бежал прямо навстречу своей смерти. Об этом несчастии я телеграфировала его родителям в Щавры, вызывая их на похороны, но они ответили, что не приедут, и только Антося прибыла, и то вечером, опоздав на похороны. Она решила, что похоже Аннушка потянула его за собой на тот свет, не иначе, а оставаться ему на свете было ни к чему. Побывав у родителей в Щаврах, он уже стал курить с ребятишками и выпивать с парнями, словом, испортился бы в конец непременно. Блаженны те, кто умеет находить утешение в подобных объяснениях. В том же роде утешала меня и Оленька: «C’etait fatal[270], избежать этого нельзя было. Опытный хиромант это бы прочел по линиям его руки еще при его появлении на свет, и, во всяком случае, ему так гораздо лучше».

Но мне было невыразимо жутко, особенно после того, каким я увидела его в гробу. Антося, проводив меня, осталась одна в Луцке при квартире и занялась варкой варенья.