В последнюю ночь в этом неблагополучном городе, которую я проводила все так же без сна, она не отходила от меня и развлекала всякими рассказами из своей жизни. Чего только не пришлось ей переживать. Рассказывала она, конечно, и о Щаврах, как родители Миши положили взыскать с меня волоку[271] десятин земли за то, что я не уберегла Мишу, рассказывала и о своих дорожных впечатлениях. Подъезжая к Сарнам, она прикинулась в вагоне спящей, против нее сидели две польки, они всю дорогу трещали и, смеясь, рассказывали одна другой про Янихен и Соукуна, и про то, как нашлись какие-то дураки, которые теперь купили Сарны и не знают, что она с Соукуном вывезла весь урожай и весь инвентарь. Увы! мы это хорошо знали. Но что могли мы сделать, не имея денег на купчую? У нас были описи всего инвентаря, подписанные Соукуном и Шолковскнм, но это же не мешало ей вывозить его.

Вторично ехала я из Луцка в Минск с кошками, рвавшими до крови сердце, и как-то там рельефнее на этом темном фоне выступала красота природы этого края под лучами июньского солнца. Все станции были завалены цветами, особенно много было роз в букетах и горшках; в полях рожь, уже спея, стояла буквально стеной. Что за красота, что за ширь и что за счастье трепетало в жарком воздухе. Как человек не умеет этим пользоваться и наслаждаться.

Мы съехались с Витей в Минске одновременно. И он был поражен и огорчен гибелью Миши. Его поездка была удачнее моей, хотя в Москве банк согласился перевести на центр всего двадцать восемь тысяч да, кроме того, разрешал продажу не иначе как с погашеньем пятнадцать тысяч за старообрядцев, то, что так пугало Лелю с Кузнецовым. На это погашение у нас были двадцать тысяч верхов Шидловского в декабре, но будут ли они?

В Петербурге Витя наконец познакомился с Дерюжинским, который произвел на него прекрасное впечатление. Если нас пугали Дерюжинским, то его пугали нами. Хотя Шолковский и уверял нас, что у него на текущем счету семьдесят тысяч (иначе он бы и не вошел с нами в дело), но теперь понял и узнал, что Шолковский совершенно безденежный аферист (о Кулицком он и не говорит), который оборачивается чужими векселями. А так как ему уже ставилось на вид, что он продает свое имение поляку, что не полагается, то он очень озабочен возможно скорее покончить это дело с нами. Поэтому он готов идти на всякие уступки, чтобы вместо сентября писать купчую в июле. С этой целью он нам оставит в закладной не тридцать пять тысяч, а сто тысяч. Таким образом, нам придется внести всего верхов при купчей вместо шестидесяти тысяч всего тридцать пять тысяч (триста сорок три тысячи банк, сто тысяч закладная, тридцать семь тысяч внесено, остается до пятисот пятнадцати тысяч тридцать пять тысяч). Такой оборот дела окрылил Витю. Наша доля равнялась, таким образом, восемнадцати тысячам. Это осилить мы сумеем. Поэтому, когда мы все съехались опять в Минске и оказалось, что дело с Жемчужниковым не устраивается, никто этим не был особенно огорчен, а я…