«Граф ничего в хозяйстве не понимает, – докладывал он нам в своих бесконечных жалобах, – граф принялся косить клевер не частями, а сразу, не учел, что польют дожди, и весь клевер сгниет; граф приказал загонять деревенских гусей, чтобы штрафами пополнять пустые графские карманы» и т. д. Графский титул Корветто почему-то особенно раздражал сварливого старика, и он приводил его кстати и некстати, ядовито подчеркивая его. Ежедневные столкновения и с «графьями», и с их прислугой в общей кухне стали еще острее, когда аренда сада, им же обычно вздутая до трехсот рублей, оказалась согласно условию достоянием Корветто, как доход имения. Этого переварить старик не мог и по-видимому, так ныл, изливая желчь свою на прислугу, что Корветто вышел из себя и объявил ему, что отныне его люди и лошади отказываются ему привозить воду. Фомич, зная, что водяная бочка не продана графу, распорядился снять с нее колеса. Тогда вечером, в тот же злосчастный день за полночь, когда он, спустив очки на нос, строчил свое длинное к нам посланье, начался кошачий концерт. То забавлялся у него под окнами граф, а ему вторил картавый рыжий щавровский поп, успевший стать другом и приятелем Корветто. Под эти нестройные звуки Фомич еще пламеннее строчил нам бесконечное послание, подчеркивая свое геройство – один против всех – за чужое добро.

Но на другое утро трусишка Горошко отправился с дипломатическими переговорами, чтобы уладить конфликт, очень неудобный в июньскую жару. И в результате бочка осталась с колесами, a Фомич с водой.

Хотя и очень осчастливленный арендой сада, Корветто этого хватило ненадолго. Редкий день проходил, чтобы не получилось телеграммы то от Натальи Петровнв из Киева, то от Шидловского из Люцерна. Они требовали денег из «доходов полученного имения». Как быть? Изворотливый Корветто решил немедля продать весь клевер Лейбе, конечно, за полцены. Потом, потом, что же можно было еще получить в Щаврах в июне месяце? Корветто задумал запродать лубья с лип в парке. Узнав об этих переговорах, Фомич громогласно объявил, что скорее сдерет собственноручно кожу с графа, чем допустит обдирать липы в парке. А между тем с графа телеграфно требовали еще денег. Тогда Корветто облюбовал громадный подвал под сгоревшим барским домом и решил его использовать на кирпич. Он немедленно запродал десять тысяч и взял еще заказал у Берке на тридцать тысяч кирпичей, после чего рьяно принялся разламывать стены и своды подвала. С запродажной в руках бородач прибежал на место преступления и стал разгонять рабочих, ломавших ломом крепкие стены. Корветто утверждал, что подвал в сгоревшем заброшенном доме, заросший кустарником и бурьяном, не есть постройки, о которых говорится в запродажной, но Фомич был неумолим, и работа была приостановлена до выяснения этого вопроса лично у нас. В своем докладе Фомич очень, конечно, подчеркивал, сколько приходится затрачивать сил, здоровья в борьбе за наше добро, переносить неприятности и даже рисковать жизнью, отправившись разгонять рабочих. Он захватил с собой револьвер (незаряженный, конечно), а то, помилуй Бог, граф еще его и приколотит.