– То-то, – мрачно выговорил Кулицкий.

Даже Гревс, все время стоявший горой за своего клиента, теперь был за него сконфужен. Атмосфера сгущалась, продолжать работу нельзя было, и Гревс предложил ее прервать, чтобы позавтракать. Все разъехались.

Мы с Витей полетели в Академию. Уже конечно нам было не до завтрака. Мы жаловались Леле: «Первые шаги в Сарнах начнутся с непосильных расходов. Там все же осталось сто голов скота и двадцать человек дворовых, чем же их кормить? А весной чем сеять?» Но Леля успокаивал нас. Возвращение задатков он считал гораздо хуже.

За нами через час зашел Кулицкий. У него был еще более решительный вид. Он уверял, что решительно не хочет, чтобы мы возвращали задаток. «Вы-то их получите обратно, а мне что? Год целый потерял на ничто? Ведь я разорен! А так как, – добавлял он, – мне все же легче будет прокормиться в тюрьме, то я и сорву свою досаду, забравшись в государственный совет, где поймаю Дерюжинского за шиворот и до тех пор буду трясти его, крича “караул, грабят”, не выпуская его из рук, пока не сбежится весь государственный совет! Ну и старухе не миновать скандала! Уж ее-то просто за волосы оттаскаю».

В таком воинственном настроении собрались мы опять через два часа у Гревса. К нашему удивлению, Дерюжинские сбавили тон: они, вероятно, поняли, что шуток не жди от такой компании. Видно, нам была судьба писать купчие с такими бурями. Прежде всего, Янихен заявила, что отказывается от плаца. «Господину Кулицкому кажется, что мой плац самый лакомый кусок в мире, – говорила она решительно, – ну, так пусть он им и наслаждается! Я от него отказываюсь». Такое решение, конечно, много стоило бедной старушке. Плац в поселке, занимавший две десятины, был за лето обнесен высокой оградой и заселен уведенным из имения скотом и лошадьми. Услышав в присутствии нотариуса и присяжного поверенного точное определение подобной сделки, Дерюжинский за завтраком, вероятно, сумел уговорить тещу, потому что, отказавшись от плаца, она оставила и тот задорный тон, которого она до тех пор держалась; она как-то вся стихла и стала к окну, глядя на Невский и на Казанский собор. Мне показалось, что она глотает слезы. У меня сердце защемило. Я так ее понимала! Расставаться со своим домом, где прожила двадцать лет, продавать выращенные ею телок, лошадей. Это отдавать чужим людям! Но зачем же она не была искренней с нами, когда мы с Оленькой заезжали из Бари? Тогда еще можно было разойтись, взять свой задаток обратно. Когда она перешла от окна на диван, я подсела к ней; мне хотелось ее утешить, но я не знала, с чего начать, чтобы ее не огорчить. Она сама обратилась ко мне: