Вслед за ним выехали и мы. Шолковский полетел раздобывать эти двадцать пять тысяч, хотя мы и не доверяли его уменью. Кулицкий же морочил нам все время голову разными проектами. То английская компания предлагала нам устроить торфяной завод в Сарнах, где этого добра было много по болотам, другие предлагали выделывать из торфа сахарную бумагу, третьи предлагали устроить рыбный завод, брикетный, скипидарный и т. д. Но прежде всего нам надо было утвердить купчую, а для этого иметь еще двадцать пять тысяч. Опять тревога. Опять карабкаться по отвесной лестнице над пропастью. Перед самым выездом из Петербурга мы зашли в К. П. Д.

Здесь нам без всякого препятствия открыли кредит в пять тысяч, зашли оттуда в Центральный банк, где у нас был текущий счет. Здесь Геммерле, на редкость симпатичный норвежец, заведовавший текущими счетами, указал нам общество взаимного кредита железнодорожников, и благодаря его рекомендации и здесь нам открыли кредит в шесть тысяч.

Достанет ли Шолковский остальные пятнадцать тысяч? Ведь не раздобудь мы теперь эти пятнадцать тысяч, все наше дело кончится прахом, и мы все потеряем. Не стану останавливаться на этих жгучих переживаниях и переходах от страха к надежде и обратно. Скажу кратко, что, не доверяя Шолковскому, мы еще выручили шесть тысяч в самом Луцке. Но десять тысяч все же не хватало на купчую, не говоря о накладных расходах на пошлины, нотариальные и др.

Двухмесячный отпуск Вити кончился, а наступало самое страшное и ответственное время. Витя подал прошение о продлении отпуска еще на два месяца уже без жалования. Конечно, ни Шолковский, продолжавший в Бобруйске свои дела поверенного, ни Кулицкий, продолжавший получать от нас свои двести рублей жалования, без дела сидя в Минске, вероятно, не задумывались над тем, что переживали мы четыре месяца, все лето не выходя из вагона, терпя всевозможные неудобства кочевой жизни, не говоря о моральной тревоге, направленной исключительно в одну точку. Они рассчитывали, что, спасая себя, мы и их спасем. Но это было более чем рискованно, и когда вспоминались их доводы в январе при заключении запродажной, мы, кажется, имели право, как говорят французы.

Витя манкировал службой, бросая весь уезд свой на канцелярию, и был вынужден отказаться от приглашения на киевские торжества, о чем мы оба очень жалели. Но не успели мы провести и трех дней в Луцке, как нас снова вызвали в Минск: вызывал Шидловсквий, прося нас экстренно приехать по делу Щавров. После обычно бессонной ночи из-за пересадки в Барановичах, мы прибыли в Минск и тотчас же послали за Шидловским, но я предоставила Вите одному с ним разбираться: я сердилась на него за Татá. Получив известие о передаче Щавров «графине», Шидловский немедленно прискакал из-за границы и за 3 дня успел привести все в должный порядок, т. е. заставил Корветто вернуть ему, также нотариально, Щавры обратно. Корветто пытался объяснить, будто Константин Михайлович что-то должен его жене, но Шидловский серьезно пригрозил ему прокурором, послал своего поверенного Сеткевича принимать Щавры и выселять графов. При этом Шидловский широко рассчитался с «графьями» за их труды по имению, так что у них оказалась известная сумма, на которую они собрались уехать в Париж. К нашему приезду вся эта драма уже миновала, и нас в «Гарни» ожидал обычно длинный доклад Фомича, начинавшийся с восклицанья: «Великая слава Господу. Их сиятельства очистили Щавры. Двадцать второго августа вечером они отправились ужинать на пирог к попу, а оттуда удрали на вокзал в проливной дождь, ночью, в простой телеге, не простившись со мной. С удовольствием дал бы им лошадей, чтобы только знать, что их довезли до Крупок, и что они не будут больше вредить моему здоровью». При этом старик очень досадовал на вероломного Горошко, который также был приглашен на ужин к попу и только на другое утро доложил ему об отъезде графьев. Тогда Фомич заботливо побежал запирать двери, закрывать ставни опустевших апартаментов, и «многожды» крестил эти двери и ставни.