Вызванный Фомич кашлял, сморкался в огромный клетчатый платок и решительно отказывался понять Шидловского. Он даже не хотел мириться с одним возвращением ему задатка, ввиду убытков, которые причинил граф, распродав все до последнего пуда соломы и не уплатив проценты в банк, а какие убытки еще ожидают нас, если отказ от купчей будет только в декабре. Правда, покупателей на Щавры теперь не было, но до снега еще два месяца, возможно поднять на ноги всех комиссионеров, чтобы сбыть, наконец, центр. Теперь Фомич посылал гром и молнии, как на графа, так и на графиню, ставшую владетельницей Щавров, и, вероятно, столкновение с ней было настолько остро, что с графиней, рассказывал Сеткевич, были обмороки и припадки падучей, которые она приобрела, уверяла она, исключительно из-за Фомича. Со своей стороны, Фомич болел печенью от нее и «только теперь понял, как трудно честно оберегать чужое добро». С желчным злорадством описывал он торги, назначенные графом накануне отъезда. То были не блестящие торги Судомира с исторической мебелью, а распродажа спешно и за бесценок инвентаря и хлама, графское имущество: одежда, чулки, ложки, все до ботинок случайно заехавшей к ним гостьи. Фомич приобрел на этих торгах пару лошадей, седло и бричку, всего за девяносто рублей.
Но так как добродетель иногда и бывает вознаграждена, то он с гордостью показывал всем письма Татá из Киева: она горячо благодарила его за сочувствие, участие и помощь.
Глава 30. Сентябрь 1911. Купчая на Сарны
Глава 30. Сентябрь 1911. Купчая на Сарны
Тем временем Кулицкий, скучавший в бездействии, пришел обрадовать нас новостью, что кажется у Шолковского не будет десяти тысяч к девятому сентября! Ради общего спасения необходимо еще нам напрячь все наши усилия. Подумали мы, погоревали с Витей, поворчали, телеграфировали неисправимому компаньону, остались без ответа и выехали в Губаревку: там еще был незаложенным наш Новопольский лес. Не успели мы приехать в Губаревку, где со дня на день ожидали Лелю с Наташей из-за границы, как спасение шло нам уже навстречу. Кропотова, опять гостившая у нас, предложила на переверт, на короткий срок три тысячи, Лизавета Ивановна, получившая ссуду Крестьянского банка за свое имение, а также кузина предложили поместить в сарновское дело по пять тысяч. Все эти дружеские выручки незабвенны. Двадцать шестого августа вернулся Леля с Наташей. Их поездка, в общем, была удачной. Наташа вернулась свежей и веселой.
Доктор Magnon не нашел ничего угрожающего, прописал обливания водой и фетин (фосфор), советовал не слишком утомляться домашней суетой. Хотя Шунечка и была обставлена целым штатом прислуги с Альмой (бонной из Ревеля) во главе, тем не менее она всегда была в нервном состоянии, в тревоге, страхе и angoisses[274], вызываемых малейшими пустяками. «Советую Вам, – сказал ей доктор, – вернуться домой не хозяйкой дома, а старшей дочерью вашей матери». Вот с матери следовало брать пример: всегда спокойная, по крайней мере наружно, в полном самообладании, она умела держать в доме и порядок, и дисциплину. Никого этим не раздражая, она своим административным талантом приводила всех в восхищенье. Вернувшиеся родители нашли своих душечек здоровыми, веселыми, сами были веселы, и под впечатлением поездки много рассказывали о ней.