Проведя пять дней в Глубоком, мы возвращались по узким улочкам городка и задались вопросом, а не было ли это именно то, что нам было нужно: великолепное место, чудесная атмосфера. Управляющему было невероятно скучно, но умиротворение царило повсюду и отражалось во всех озерах. Спокойная обстановка вдохновляла на труд. Прислуга в имении, крестьяне в прилежащих деревнях, полуполяки католики, полубелорусы православные, похоже, жили в большой дружбе между собой, ни на что не жаловались, как в других местах. Местечковые евреи – там их было несколько тысяч – много торговали и, похоже, тоже были вполне удовлетворены. Гуси из Глубокого были хорошо известны в Страсбурге, не говоря уже о свиньях и лошадях, а также зерне, так как «плодородные равнины Глубокого» родили очень ценную пшеницу.

– Все было просто великолепно, не говоря уже о винокуренном заводе, приносившем восемнадцать тысяч постоянного годового дохода, – говорил Виктор. – «Только» двести пятьдесят тысяч – это дороговато, – добавлял он.

– Да, слишком дорого, – повторила я машинально, опершись на подоконник в вагончике, который навсегда увозил нас далеко-далеко от Глубокого.

– Это недорого, сударыня, – перебил нас Гордон, старый еврей, торговец лошадьми, который стоял под окнами вагона и разговаривал с нами об имении. У него были густые седые кудри и большие светлые глаза навыкате, решительный и энергичный вид, он привлек наше внимание, и мой муж, любитель завести разговор, засыпал его вопросами.

– Это не дорого, сударыня, покупайте обязательно, вы никогда не пожалеете! – кричал он нам убедительным голосом, тогда как поезд уносил нас уже далеко от озер, винокурни, плодородных полей и белого дома с управляющим, умирающим от скуки.

Последний покачал нам головой на перроне, он так и не верил в то, что мы купим, как и в то, что генерал когда-либо продаст имение. Он питал тщетную надежду уехать из этой дыры, которая порядком ему надоела.

Под предлогом того, что сумма в двести пятьдесят тысяч была для нас слишком большой, мы отказались от Глубокого и продолжили наше путешествие по Волыни. Но в Волыни мы не находим ничего подходящего, ничего, кроме имений с «комбинациями», тогда как мы хотим трудиться, а не комбинировать.

Еще три осенних месяца мы провели без сна и отдыха. Мы посетили все стóящие места и все, что продавалось именно в западных губерниях, может из-за добрых воспоминаний, а может не могли забыть засуху и голод, с которыми мы в юности столкнулись с сестрой в восточных губерниях.

В октябре мы с мужем вернулись обезнадеженные к родне в Петербург и решили успокоиться до следующей весны. Но у Виктора не было работы и не было никакого занятия, а с его живостью и энергией проводить время, ходя по гостям и наслаждаясь театром, невозможно. Он собирался поехать в этот раз в Киев один посмотреть какое-то небольшое имение, которое нам расхвалили, и взял билет на вечерний поезд на Ровно. За четверть часа до отъезда пришла телеграмма из Вильны, в которой говорилось, что генерал согласен уступить Глубокое и просит нас о встрече.