В конце июля один из наших больших друзей в Академии узнал из достоверного источника, что через пару дней немцы займут Петербург. И поскольку я только что получила письмо от брата, который предложил приехать к нам помочь получить разрешение на выезд, я совершила крайне необдуманный поступок, который был, вероятно, роковым. А может, так и должно было быть, а может я просто была нетерпелива, и меня подтолкнул к этому страх остаться без гроша в осажденном городе и без продовольствия. Я доверилась словам большого друга, который советовал мне покинуть город, не теряя времени, и предостерег моего брата от приезда в Петербург, если тот не хочет разлучиться с семьей, так как немцы наступали.

Я тотчас же отправила брату телеграмму и пошла на вокзал за билетами на поезд в Москву. Все было сделано за секунду. С порывистостью, не свойственной мне от природы и в которой я раскаиваюсь до сих пор, поскольку моя Тетя не хотела, чтобы с ней обращались как с куклой, не приняв решения самостоятельно о том, что делать. Большой друг мог и ошибиться, подобная паника была необдуманной. На деле же не паника меня толкала, а страх остаться без средств и сесть на шею брату, который должен был думать о своей семье. Не я ли провела три месяца, понапрасну надеясь получить разрешение на выезд? А в Москве сидел генеральный консул Германии и, обратившись к нему, я могла бы надеяться достичь своей цели. Короче, два дня спустя мы покинули дачу Рест. Но, скрепя сердце, я вспоминаю об этих трех неделях в августе, которые нам пришлось провести в Москве.

Тетушка несла караул, как и мы все, поселившись у друзей. Леля приехал нам на помощь в Москву, но его усилия были безуспешны. Долгие ожидания в генеральном консульстве Германии, долгие очереди по каждому запросу и в итоге после таких мучений, отказ официальный и категорический, так как трижды мы настойчиво просили это «Erlaubnis»[320], мой брат даже привез письмо от Ледницкого. Ничего не помогло. У них были разумные причины, говорили они, закрыть границу всем без исключений. Кровь прилила у меня к голове:

– Благодарю Вас, сударь, – сказала я, обращаясь к типу, сидящему с видом всемогущего Бога (может быть, это был сам консул или его секретарь).

– Уверяю Вас, что смогу перейти границу и без Вашей помощи.

Бог улыбнулся мне сочувственно.

– И отправлю Вам einen Gruß aus Deutschland[321], – продолжила я, повернувшись к нему спиной, слишком разозленная, чтобы слушать его ответ, который он и без того пробормотал сквозь зубы.

– Уезжаем, уезжаем, – сказала я ошеломленному брату, который, однако, не горел желанием, чтобы Тетушка уехала в Германию. Она бы не смогла быстро вернуться. И мы решили уговорить ее поехать в Аткарск с Ольгой к семье Лели, который тоже приедет к ним после краткого визита в Академию, поскольку немцы еще были не в Петербурге. Ну а я должна была попасть в Глубокое любой ценой: деньги на исходе и еще и спивающийся Макар. С тех пор как я пообещала консулу, что пройду границу без их «Erlaubnis», я чувствовала себя вполне правомочной это сделать. Из Глубокого мне отправили адреса нескольких типов в Полоцке, которые могли бы перевести меня через границу по лесным тропам и болотам. Но надо было расстаться на неопределенное время, и было грустно до слез отвозить Тетушку и мою сестру в Аткарск, где они так переживали из-за потери всего, что имели. Но они боялись оставаться в Петербурге одни, да и брат тоже хотел, чтобы они были при нем. После долгих переговоров моя маленькая семья уехала в Аткарск, и я, сгорая от желания, чтобы они были обеспечены на зиму, направилась к границе.