Там невозможно было больше оставаться, и длинный обоз вооруженных землевладельцев двинулся к Вильне. Ко мне пришли умолять присоединиться к обозу, так как очередь дошла и до поджога Глубокого, срок был назначен к двадцатому декабря.

Зная, что при мне есть крупная сумма денег, меня убьют по дороге, если я поеду одна. Но я не смогла уехать, я хотела остаться и увидеть, как сожгут мое имение. Это был идефикс, от которого я не могла отделаться. И потом, как я могла уехать навсегда, не сделав, может быть, того, что обязана была сделать. Как я могла не уговорить отца Николая набраться смелости и похоронить школьную учительницу, которая валялась на дороге абсолютно нагая? Как я могла не поехать на вокзал и не попрощаться с комендантом Эгером, который уезжал в Германию, сидя на бочке в товарном вагоне? Времена стали другие, и немцы тоже. Бедный комендант, грустный, он совсем потерял свой гордый и почтенный вид. Солдаты отправили его в отставку. Могла ли я не сходить в белый дом, полный солдат, чтобы побранить их за то, что они забыли всяческое милосердие?

Передовая приближалась, и накануне два фольварка по соседству сгорели. Немцы смеялись и не пошли на помощь, хотя у них были под рукой наши водяные насосы. Я была настолько возмущена, что, видя, как они ломают сосновые ветки у крыльца, орала на них по-немецки все, что мне приходило на ум от страха, типа Donnerwetter[323].

– Уже четыре года имение оккупировано сотнями русских солдат, и ни одного дерева не был сломано, а пришли вы «Kulturträger»[324] и все мне тут порушите.

Солдат смутился и стал оправдываться, говоря, что это был приказ офицера.

– Ну, приведите мне тогда этого офицера, – продолжала я.

Но никто из офицеров не пришел на мой призыв. Только когда я ушла со двора, я встретила на аллее двух офицеров, которые спросили, что мне было нужно.

– Я требую, чтобы не рубили мои деревья, ответила я, чтобы мне вернули мою машину с розовыми фарами, увезенную в Полоцк, хотя, по всей видимости, это под вашим руководством мое имение сожгут двадцатого ноября, – сказала я с умыслом.

– Вы ошибаетесь, сударыня, – ответили они, грустно глядя на меня, – уже давно мы живем в вашем доме и не сожжем его. Мы все уезжаем двадцать второго ноября утром, в девять часов, и в полдень Красная армия займет Глубокое. Она положит конец этой анархии, и Вы будете спасены. Я вам гарантирую это, так как наши офицеры стоят во главе этого.

Могла ли я уехать, забыв про евреев, которые всегда были к нам добры? У них не было права на землю и на пастбища. Это была большая несправедливость, которую нельзя извинить. Я позвала некоего N и объяснила, что хотела бы, чтобы городские евреи получили собственные пастбища, и что им даны на них соответствующие документы. Они покупали десятины земли, прилегающие к городской границе, на сумму X на многолетний срок и заплатили пять рублей задатку.