И к моему огромному удовольствию через пять минут он перешел границу, но в обратном направлении. Добрый старый немецкий солдат был тысячу раз прав, не приумножая число несчастных. Ему хватило разума понять, что нельзя перекрывать дороги, что нельзя разлучать семьи, что это против природы, против Бога.

Ночью поезд, на который мы сели в двух верстах от Орши, привез нас в Минск, но тут нам пришлось расстаться, так как если бы Минск тоже находился в Германии, это не означало бы, что мы спокойно могли добраться до Вильны или Глубокого. Понадобилось бы еще одно официальное разрешение, которое еще сложней было получить, иными словами, платить еще больше: тысячу или две.

Кехли не расстроились из-за таких пустяков. Крупная сумма позволила им тем же вечером отбыть в Вильну. У меня таких денег не было, чтобы уехать таким же способом, и я осталась в Минске. К счастью, меня по дружбе приютила та танцевавшая дама и ее муж, почтенный врач, которого моя семья и мой покойный муж очень любили. Дама больше не танцевала. Ее обокрали, и она провела в Минске долгие трагические месяцы. Но она по-прежнему была добра, любезна, и для меня это была большая удача провести у них десять дней, пытаясь получить разрешение, чтобы добраться до Глубокого.

Немецкое руководство никак не могло понять, к какому району приписано Глубокое.

– Обратитесь в литовский комитет, – убеждали они меня.

Литовцы пожимали плечами:

– Обратитесь в Польский комитет.

В последнем тоже ничего не знали.

Тогда меня отправили в Белорусский комитет. Естественно, Глубокое находилось теперь в Белой Руси. Тип, который представился как Зьевр, любезно выдал мне разрешение, но, увы, немцы рассмеялись мне в глаза.

– Белорусское разрешение? Das ist lächerlich?[322] – сказали они мне и отправили искать Курляндский комитет, который я даже не смогла найти.

У меня текли слезы от гнева, когда я спускалась по административной лестнице. И я решила найти какого-нибудь еврея, который поможет перейти мне границу по лесам и болотам пешком, когда на повороте столкнулась нос к носу со старшей дочерью Веревкиных. Крайне удивленная моими сложностями, она снова поднялась со мной в администрацию, позвала брата, сказала ему что-то на ухо, улыбнулась еще кому-то, подмигнула третьему офицеру. И вот выяснилось, что Глубокое находится ни в Польше, ни в Литве, ни в Курляндии или Белоруссии, а в Германии, в районе десятой армии, и завтра утром за гроши мне выдадут официальное разрешение на въезд в Глубокое.

Я смогла уехать. К вечеру я останавливаюсь в Сеславино. Станция замерла, стала мрачным публичным местом и не более чем стратегической линией. Прекрасный лунный свет и особенно страх проводить ночь на станции, подтолкнули меня к тому, что я наняла типа с большой серой лошадью, запряженной в двуколку, и мы уехали. Я не была уверена, что мне не перережут горло по дороге, и я даже с трудом узнавала дорогу в четырнадцать километров. Этот спуск в лес всего два года назад мы проезжали с мужем, слушали соловьев и были так счастливы. Я перевела дыхание, только успокоившись при виде света в Глубоком. Большая серая лошадь остановилась у порога дома Макара, который, оторопев, закричал, признав меня: