Приложение. Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу[345]

Приложение. Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу[345]

…Когда в конце июля 1920 года брата моего Алексея Александровича вынесли из Академии в карету скорой помощи, увозившую его в клинику, где его ожидала операция и смерть, он стал диктовать мне свои последние желания и распоряжения относительно семьи. Старшая дочь Ольга уже начала служить, вторая, Соня только что поступила в университет, а младшая Катя должна была доучиться в школе. В случае беды он указывал обращаться к Вам, как к единственному другу, который не даст семью его в обиду. Особенно же настаивал он на том, чтобы я не уезжала от них: овдовев в 1916 году, я с тех пор жила у брата, а в этом 1920 году, всего на протяжении восьми месяцев, мы с ним похоронили и тетю-мамочку нашу, и младшую единственную сестру, а теперь скончался и он сам…

«Не оставляй моей беспомощной семьи, – говорил тогда брат, положив голову свою на мои колени, – не уезжай в Глубокое! Не бросай моей семьи! Живи с Шунечкой! (belle-sœur)[346]. Я горячо обещала, стараясь успокоить брата. «Она тяжелая, – проговорил он немного спустя, – нервы, капризы, но она добрая… Самолюбье, честолюбье, а все-таки добрая… Успокой меня, что ты не уедешь…» Я еще и еще обещала, и просьба брата, последняя его просьба перед смертью, глубоко врезалась мне в душу. Получая вместо своей личной, ушедшей семьи семью брата, я твердо решила всецело ей посвятить себя и жить только для нее. К тому же belle-sœur была добрая, милая женщина, а девочки – прелестные. Но не имея ни службы, ни пенсии, я должна была думать о том, чтобы не стать в тяжесть этой семье и всеми мерами продолжать ей помогать в эти тяжелые годы. И хотя я больше не допускала мысли уехать от них, вернуться в Глубокое, но это именье, единственное мое достоянье я не могла бросить. И все мысли мои постоянно возвращались к белому дому в саду на берегу озера в Виленской губернии, из которого мы с мужем (свенцянским предводителем) были эвакуированы при наступлении немцев в 1915 году.

Когда в следующем, после кончины брата, году началась реэвакуация беженцев в Польшу, которой стала Виленская губерния, я отказалась уезжать. Меня стали усиленно вызывать в Глубокое, грозя, что в случае неприезда, Глубокое, как «бесхозное» имение, будет конфисковано, а местные власти уже назначили его к заселению «насадниками» т. е. поселенцами из Галиции после войны. Эта перспектива приводила в отчаянье местных жителей и крестьян, и за мной неоднократно посылались переводчики, чтобы нелегально перевести через границу, потому что хотя, с одной стороны, польские власти грозили конфискацией, с другой – они же отказывали в выдаче визы, т. е. права въезда в Польшу «на́зло» – (кому?) свирепо заявлял Рыбалтовский, секретарь консульства, потому что я просила визу съездить, устроить свои дела, а не переселилась туда и не приняла польского подданства.