Теперь Турин приступил к осуществлению второй части своего плана. 3 октября 1860 года в войска прибыл король Виктор Эммануил II (в сопровождении своей верной спутницы Розины), который взял на себя верховное командование. Предстояло вступить на территорию Королевства обеих Сицилий. Этот ход был точно рассчитанным военно-дипломатическим шагом. С одной стороны, в чужую страну входил сам король, который должен был обеспечить порядок на территории разрушавшегося государства, а с другой — именно Виктор Эммануил II, кому формально подчинялся Гарибальди, должен был встретиться с правителем Сицилии и Неаполя.

Кавур был настроен весьма боевито. Он полагал, что наступил самый важный момент и от того, кто останется на политической сцене — он или Гарибальди, — будет зависеть судьба единой Италии. В конце сентября, принимая посланника генерала, Джорджио Паллавичино, который полагал, что можно найти компромисс между Неаполем Гарибальди и официальным Турином, Кавур откровенно объявил:

— Если Гарибальди хочет войны, то я принимаю ее. Я чувствую себя достаточно сильным, чтобы сразиться с ним.

Паллавичино стал настаивать, что если Гарибальди уйдет в отставку, то Мадзини, а потом и анархия воцарятся в Неаполе.

— Тем лучше, — возразил Кавур, — тогда мы закончим с мадзинистами.

— Но это будет братоубийственная война! — возмутился Паллавичино.

— Ответственность за эту войну ляжет на тех, кто ее спровоцировал, — ответил Кавур[519].

2 октября 1860 года в Турине открылась сессия парламента Сардинского королевства. В первый же день Кавур обратился к депутатам, в котором сказал, что шесть месяцев назад было 11 миллионов итальянцев, теперь их стало 22. При этом не надо ждать и слушать тех, кто утверждает, что объединение может произойти, только если будут также свободны Венеция и Рим. Венеция в рабстве, но не надо ради нее начинать войну, а Рим имеет особый статус, и сейчас не время говорить о его изменении, поэтому в Королевстве обеих Сицилий необходимо провести плебисцит, наподобие того, какой проводился в Тоскане и Эмилии, чтобы люди сами ответили на вопрос — хотят ли они жить в одном государстве. Это позволит югу освободиться от своего временного статуса. При этом Кавур откровенно отметил, что он и его коллеги не верят ни в федерализм, ни в централизацию, а верят в компактный союз, в котором все части страны должны в равной степени подчиняться власти парламента и нации. Оставить сложившуюся ситуацию, где рядом существуют революция и конституционное правительство, значит вызвать неизбежные трения, от этого выиграет только общий враг. Он похвалил Гарибальди, как «великодушного патриота», но предсказал, что если временному правительству позволить и дальше управлять, то власть на юге перейдет из рук того, чьим кличем является «Италия и Виктор Эммануил», к тем, кто использует темный и мистический символ сектантов, выраженный в лозунге «Бог и народ». Обе Сицилии были освобождены Гарибальди во имя короля, поэтому как может король допускать, чтобы ими управляли, как если бы они были завоеванными провинциями, которым запрещено выражать свою волю? Подводя своеобразный итог, Кавур заявил, что правительству, чтобы выполнить свой долг, необходимо быть уверенным в позиции парламента и при этом не «уступать претензиям, едва ли законным, даже когда они поддерживаются великолепным ореолом популярности и победным мечом»[520].