Элеонора Дузе, начало 1900-х годов

Сара Бернар, начало 1900-х годов

У Дузе было так мало сил[196], что за кулисами для нее держали кислородную подушку, чтобы она могла восстанавливаться всякий раз, когда уходила со сцены. Несмотря на это, ее художественный дар, ее актерское мастерство были непревзойденными, и, по-моему, никто из зрителей в забитом до отказа зале впоследствии, вероятно, не смог забыть увиденное в тот февральский день.

Когда опустился занавес, я пребывала в потрясении, и моим первым порывом было броситься за кулисы и встать перед Дузе на колени. Но я понимала, какую невероятную энергию она потратила на исполнение труднейшей роли, а потому не хотела навязывать свою сверхэмоциональную реакцию. Я лишь послала ей в артистическую уборную записку, извещая, что почла бы за честь, если бы она смогла уделить мне немного времени, встретившись со мною. Она тут же прислала ответ, что сейчас она невероятно устала и потому после представления вообще ни с кем встречаться не может, однако будет очень рада, если я смогу навестить ее на следующее утро.

Вне сцены мадам Дузе также отличалась редкостной одухотворенностью. Ее как будто окружала броня, состоявшая из такой запредельной возвышенности духа, что казалось, ничто на свете, никакие мирские страсти не могли ее потревожить. Жизнь ее как бы складывалась лишь из тех моментов, которые она проживала на сцене, а остальное время воспринималось как антракт, как заминка. Ее манеры отличались изысканной светскостью, но она приветствовала меня чисто по-человечески, с трогательной, неподдельной теплотой и вообще была совершенно очаровательной. Дузе сказала мне, что высоко оценивает мою актерскую работу.

— Вы продолжаете расти как актриса, — сказала она. — Но я не сомневаюсь, что фильмы, в каких вам приходится сниматься здесь, не позволяют задействовать весь диапазон ваших возможностей, как это было в прежних кинокартинах, снятых в Германии.

Разумеется, я не могла не согласиться с нею.

— Я принадлежу старому миру, а вы уже — новому, — продолжала Дузе. — Ваше новое искусство, оно из будущего и для будущего. — Тут она, слегка улыбнувшись, погладила меня по руке. — Но все же не забывайте тот небольшой вклад в искусство, какое внесли мы, кто работал в театре раньше, до вас. Прошлое отнюдь не мертво. Оно лишь уснуло. А будущее… — она пожала плечами. — Кто вообще знает, что будет дальше? Да это и не так уж важно. Будущее ведь еще не ожило… Оно лишь ком глины в руках у маленьких детей. Однако не комья глины создают памятники — их создают художники. Вот в чем главная проблема, если говорить о самых молодых: они думают, будто мягкая глина будущего — это все, что им необходимо. И что им вовсе не нужно понимать прошлое, чтобы научиться делать что-то из этой глины.