Именно в этот момент ее зад предстал перед глазами Джона, который поднимался на ноги вслед за нею, и он непроизвольно захохотал во все горло.

Сейчас, в шестидесятые годы ХХ века, много говорят о том, как новые технологии приводят к росту безработицы. Мне думается, что Джон Гилберт оказался первым примером того, что можно было бы назвать «технологической трагедией». Он был идеальным кумиром зрителей в эпоху немого кино, причем еще в силу того, что его красивое лицо с подвижными чертами могло светиться страстью и воодушевлением. Когда появились звуковые фильмы, оказалось, что у него слишком высокий голос, а потому он неспособен вести вычурный, пышный романтический диалог. И тогда его жизнь оборвалась, поскольку он впал в глубочайшее отчаяние[207].

Любич купил дом рядом с моим, на Беверли-драйв, и в результате само собой получилось, что у нас возобновились такие же отношения, какие были прежде в Берлине: они отличались большой теплотой и возможностью делиться сокровенными мыслями. Как раз незадолго до въезда в новый дом он, завершив работу над комедийным фильмом «Брачный круг» для киностудии Warner Bros., был невероятно разочарован тем, как его работу приняли зрители. Хотя именитые кинокритики одобрили этот фильм, причем один из них впервые во всеуслышание заявил о наличии «знаменитого стиля Любича», однако зрители не слишком рвались на «Брачный круг», и кинотеатры продавали недостаточно много билетов. Эрнст был вполне прагматичен, чтобы понимать, что в Голливуде на любые мнения критиков не обращают никакого внимания, если выпущенный фильм не дает сборы в кинотеатрах. Его привычный для меня энтузиазм вдруг куда-то улетучился, и он сменился безрадостным, пессимистичным ощущением, что у такого режиссера, как он, в Америке вообще нет перспектив. Я очень волновалась за него, потому что Любич, который не дурачится, не шутит, — это довольно жалкое зрелище. Даже возникло ощущение, что передо мною человек, у кого ампутированы все конечности… А он не раз помогал мне в столь трудные периоды моей прежней жизни, и я принялась отчаянно искать хоть какие-нибудь возможности отплатить ему сторицей.

Постоянно думая об этом, я в какой-то момент обнаружила сатирическую пьесу Мельхиора Лендьеля «Императрица»[208], в которой обыгрывались события из жизни русской императрицы Екатерины Великой[209]. Дочитав пьесу только до середины, я уже поняла, что нашла именно то, что нужно, и потому прямо по газону прибежала к Любичу в дом, размахивая текстом, как победным штандартом.

— Эрни! — кричала я. — Эрни, вот! Вот оно!