В каждый следующий город мы переезжали по ночам, чтобы днем уже быть готовыми давать представления. Великим роскошеством была возможность поселиться в удобном номере очередной гостиницы и как следует выспаться. Все это, конечно, оказалось настолько утомительным, что я начала думать, не скажется ли это самым печальным образом на моем физическом состоянии. Однако постепенно начали происходить удивительные изменения. На самом деле здоровье улучшилось. Удовлетворение, какое я получала от того, что встречалась с отзывчивыми зрителями, заметно укрепляло мои душевные силы, а это, в свою очередь, положительно влияло на физическое самочувствие.

Турне продолжалось много месяцев, и мы всюду добивались рекордных кассовых сборов, что, на самом деле, было очень серьезным достижением, если принять во внимание, что мы ездили по стране в разгар наихудшего экономического положения за всю историю США: ведь тридцатые годы — это период Великой депрессии. Когда вечером в самый первый день наших гастролей нам устроили бурную овацию, моя секретарша сказала: «Вот видите — ничто не заканчивается. Все только начинается».

Турне стало важным эпизодом в моей артистической карьере, который я всегда буду вспоминать с большой теплотой. Каждую неделю мы оказывались в новом городе, передо мною появлялись новые люди, возникало новое чувство теплых человеческих отношений, какие актеры водевилей устанавливают друг с другом. Я всякий раз с восторгом читала фамилии тех, кто был указан в афишах предстоящих выступлений. Одну неделю это могли быть Бэрнс и Аллен[312], а на следующей — скромный, но невероятно многообещающий молодой комик по имени Милтон Бёрл[313]. Милтон, кстати, всегда был где-то рядом со сценой, поскольку тщательно впитывал приемы, с помощью которых другие комики добивались смеха в зале. Впоследствии он обязательно включал лучшее, чему научился, в собственные скетчи, а это говорит о его удивительной способности к переменам, поскольку требовалось многое менять прямо на ходу, от одного выступления к другому. Поскольку наши номера были лучшими в программе, мое выступление ставили сразу после его скетча. Однажды вечером, стоя за кулисами во время его выступления, я вдруг заметила, что Бёрл использует некоторые приемы из моего скетча и даже мой материал. Я понимала, что из-за этого на мое выступление зрители будут реагировать не так хорошо, и потому решила немного отомстить ему. Когда он пришел за кулисы после окончания своего номера, я там же сказала ему: «Милтон, ты был просто великолепен! Только жаль, что на протяжении всего номера у тебя была расстегнута ширинка». Моя шуточка оказалась, правда, куда более действенной, чем я думала: бедняга был в таком ужасе, что тут же потерял сознание… В Ньюарке к нашей группе присоединился Джорджи Джессел[314]. Я получала огромное удовольствие, слушая его знаменитые импровизации, но еще больше обожала кошерные блюда из еврейского гастронома, которые он приносил в артистическую уборную, чтобы мы могли поесть между представлениями. Он первым познакомил меня с американскими кошерными блюдами, и с той поры я их очень полюбила.