Сколько-нибудь скорого решения вопроса об освобождении арестованного брата, руководителя разведки Кубы, быть не могло, даже если бы из Москвы и были направлены осторожные просьбы. Фидель никогда не подчинялся Москве беспрекословно, всегда сохранял дистанцию и, надо отдать ему должное, – личное достоинство. А тем более новая власть во главе с Ельциным была ему не указ. Поддержав путчистов в августе 1991 года, он был взбешен их беспомощными действиями и провалом заговора. Горбачева считал предателем дела социализма.

Илеана поняла, что ждать помощи от новых российских властей не придется. Но доверие к нам, организаторам встречи, и прежде всего ко мне, у нее выросло. Позже, когда мы уединились в гостинице, она рассказала мне подробно, как проходил процесс над генералом Очоа и ее отцом.

Свидетельствует Илеана де ла Гуардиа

Свидетельствует Илеана де ла Гуардиа

12 июня 1989 года. 11 часов вечера. Отца и его брата вызвали на совещание в Министерство внутренних дел. В позднем вызове не было ничего необычного. Известно, что Фидель любит работать по ночам, предпочитая отсыпаться днем. Кстати, никто, даже люди из охраны, обычно не знали, где будет ночевать Верховный.

По приезде в министерство их арестовали – ордер на арест был подписан самим Фиделем – и поместили в камеру спецтюрьмы в Министерстве госбезопасности. На следующий день в доме был произведен обыск. На вопросы родных отвечали, что речь не идет об аресте, а только о задержании до выяснения обстоятельств. И советовали не поднимать шума и поменьше болтать. Надо немного подождать: скоро оба брата вернутся домой. И повторяли: надо «верить революции».

Но почти сразу жена и дочь арестованного заметили, что за всеми членами семьи установлена слежка. Когда прошло три дня после ареста отца, – рассказывала Илеана, – мы с мамой попросили о свидании, ссылаясь на закон. Просьба осталась без ответа. Лишь через пятнадцать дней мне разрешили свидание с папой. Я его не узнала: бледный, внезапно постаревший человек с трясущейся головой, он мало походил на легендарного разведчика.

«Эли, – сказал отец, – я не знаю, что происходит и что они со мной делают. Но я не могу спать, не могу думать, не могу сосредоточиться. Свет в камере горит двадцать четыре часа. Я не знаю, какое время суток. Они беспрерывно стучат молотком в железную дверь камеры. Это выматывает меня. Я ничего не понимаю. Мой мозг отключен».

В момент свидания с отцом мы с мамой даже не подозревали, что на следующий день начнется суд. Родственникам о суде сообщили накануне ночью. Я заявила протест, ссылаясь на то, что нужно время, чтобы найти адвоката. «Не беспокойтесь, – сказали мне, – адвокат уже есть». Отцу дали официального «адвоката», который при встрече со мной не снизошел до серьезного разговора и только заметил: «Мне стыдно защищать вашего отца». С делом Тони де ла Гуардиа он не был ознакомлен, а самого подзащитного в первый раз увидел за двадцать минут до суда.