– Как старпёр на свадьбе в ресторане, когда моет вставные зубы в туалете под краном.

– Бросьте! Вы должны позвонить.

– Зачем? Вы же говорили: пустышка!

– Она пуста… как идея значимой пустоты в искусстве… Если бы «Куча» рядом с вами что-то из себя представляла, она была бы излишеством, – смеётся пианистка. – Вы – скульптура, вокруг должно быть пустое пространство!

– Здесь есть одно «до», которого боятся все тенора, – поддерживает супругу «генерал-бас». – Идея значимости пустоты в искусстве вовсе не пуста… Друг мой, я читал одну-две ваши статьи и, позвольте заметить: приманивая читателя яркими деталями, вы дальше их никуда не движетесь, как в общении с «Кучей»…

– Откуда на балконе цветы? – перебивает хозяйка. – Живые! Это вы купили? Для Тамары?.. Давайте их сюда, там чересчур холодно, погибнут!

И прячет букетик бледно-алых тюльпанов, обёрнутых целлофаном, в холодильник.

XLI

XLI

Цветам она обрадовалась.

Налила воды в узкую хрустальную вазу, поставила её с тюльпанами на старенький телевизор.

Квартира у неё просторнее, чем у моих друзей, дышит чистотой, хотя деревянный пол кое-где облез от вздутой охры. Хозяйка, слегка конфузясь, говорит, летом собирается делать ремонт.

Лицо её тщательно ухожено, ногти поблескивают свежим лаком, и мне нравится не только, что она усердно следит за собой, но и, несомненно, готовилась к встрече. (Как все на свете опустившиеся чародейки, моя прошлая подруга, когда, вероятно, надоел ей хуже старого кресла, отправленного в чулан на чердак, встречала меня в дезабилье, растрёпанная, непричёсанная, без макияжа, а собираясь на улицу, мазала красной помадой слегка утомлённый рот.)

Тамара Сергеевна предлагает апельсины, кофе, позволяет курить, не ведая, как зашипела вода от брошенной в океан трубки капитана Ахава.

Телевизор захлёбывается от корректного ража, демонстрируя рандеву лидеров сверхдержав: двое знающих себе цену пожилых джентльменов (в прошлом один – голливудский киноактёр, другой – ассистент ставропольского комбайнёра) мило калякают у пляшущего пламенем камина, тютелька в тютельку прикованные у костра люди в платоновской пещере… Где-то рядом с ними теснится, по моему расчёту, и тень отца Глеба… Речь, подготовленную мною, он забраковал, нашёл чересчур радикальной, чем та, которую изготовил сам. (Не теряя философского юмора, напомнил ему, как Витгенштейн отказался включить в свой трактат ранее выклянченное предисловие Рассела.) Видя, что от неудачи в ранге спичрайтера я немного скис, утешил подношением фото, запечатлевшим его с горящей свечой в руке на Лубянке подле камня Сизифа – соловецкого валуна в память о Большом терроре и того булыжника, что Давид метнул из пращи в Голиафа.