Власть после смещения Хрущёва смягчилась над Андрюхевским и домовитой хозяйкой поглаживала его, будто сидящего на подоконнике чистого кота; тот сыто урчал: клеймя «наследников Сталина», песнословил Ленина, штампуя одну за другой поэмы «Лонжюмо», «Казанский университет».

А сколько набивалось на его выступления в Политехникуме охочей до стихов публики! Не менее тридцати пяти тысяч курьеров Хлестакова.

Потехи ради однажды сообщил ему письмом: «Вас слушали на берегах Волги и Миссисипи, в Африке и Казахстане, но знаете ли, народ крестился, когда я цитировал в проповеди с амвона Ваши строки:

«Обращаясь к вечному Магниту

В час, когда в душе моей ни зги,

Я шепчу одну молитву:

– Осподи, прости и помоги!»

Подкатить к нему, напомнить о нашем эпистолярно-шапошном амикошонстве? На хрена?!

Перехожу в зал, усаживаюсь в задний ряд партера.

В тяжёлый занавес на сцене дружно пальнули боковые прожекторы. Дирижёр энергично взмахнул руками, из-под фрака брызнули подтяжки двумя мальчишескими рогатками, заткнутыми за пояс. Загремела увертюра… Громоздкая, помпезно грозная музыка Прокофьева гнала по степи не армию Наполеона, а орду скифов, которая вытирала руки о скальпы, висящие на гривах ладных лошадок…

Кто-то прошелестел слева перекати-полем и затих в кресле. Громыхнул барабан… Занавес раздвинули. Возникли поющие герои…

У вертихвостки, сидящей впереди, вьются белокурые волосы.

Парик?

А вдруг это Кучинская? Видел ведь вблизи только раз, да и то в гриме, накладных буклях… Сможет ли она опознать меня в полутьме?

В середине первого акта, с трудом втискивая себя в содержание грандиозной оперы, почувствовал непреодолимое желание повернуть голову назад.

В трёх шагах от двери, над которой горело красное табло «Выход», стояла женщина с короткой стрижкой, с лицом, умащённым по всем канонам косметики.

И вмиг узнали друг друга!

Вскочил, предлагая ей место рядом.