Он пародирует самого себя, не замечая, что энергично декларируемые им строфы «Если будет Россия, значит буду и я…» – перепев репертуара почтеннейшего Фомы Опискина:

– Я знаю Русь, и Русь знает меня!

В молодости этот рано созревший человек докучал лауреату Нобелевской премии по литературе, расстроившему Кремль довольно заурядным романом «Лекарь Ж.», напечатанным в Италии.

– Что?! – взъярился на меня директор интерната, когда я, участвуя в школьном конкурсе на лучшее сочинение, подал в жюри повесть «Штыками и картечью» о гражданской войне, не подозревая в восьмом классе, что в уничтожении кулачества как класса окажусь на всю жизнь сторонником Белой гвардии. – Будешь писакой, как этот бумагомаратель?

Трофим и в глаза не видел паскудный бестселлер, опубликованный за рубежом, но отлично знал из газет и радио, в чём соль скандала.

Разобраться, вернее, прокомментировать события, происходящие в мире, я пытался и до попадания в интернат, притащив в начальную школу большой лист изготовленной мною газеты, где под фотоснимками, вырезанными из журналов и наклеенными размоченным в воде хлебным мякишем, стоял мой собственный текст.

– Гладышевский далеко пойдёт, – мечтательно сказала детям Евдокия Семёновна, тремя годами ранее остолбенев от покушения изготовителя фальшивых денег на подрыв государственного строя, не подозревая, что через много лет он заметит её среди молящихся в крошечной церкви на горе.

Лирик, обозванный Трофимом «бумагомарателем», в письмах другу размахивал аппетитными эпитетами по адресу Сталина, будто рекламировал дамские лифчики на пороге лавки женского белья, где трудился приказчиком при царском режиме. А когда умер, на могилке его охранка укрыла прослушку для приходящих почитателей.

Зная о сердечной склонности партаппарата к творческой интеллигенции, Андрюхевский не посмел отказаться от приглашения на вече в Кремль. Хрущёв, от чьих острот поперхнулась Европа («Если канцлера Аденауэра раздеть, сзади увидите раздвоенную Германию, а спереди то, что никогда не встанет!»), так раздолбал фрондирующего виршеплёта, так пуганул вышвырнуть из страны, точно из Флоренции взашей Данте, что, вероятно, сам себе казался в ту минуту Платоном, косившимся на Гомера.

Бедный Евгений, заикаясь на трибуне, лепетал что-то в оправдание, рысил после совещания запуганным зайцем через Красную площадь, разыскивая канаву или ров, куда можно юркнуть от преследующего лая собак, лечь в рытвину, замереть, дождаться, пока свора пронесётся мимо.

Был ли ему по душе чужбог?

Ну да, посетил мимоходом в Германии «короля философов» Хайдеггера, пощебетал где-то с женой Кеннеди… Карамзин тоже попал к Канту… Скажем так, как… вечером в вашу комнату через открытую форточку влетела летучая мышь, и вы терпеливо, а-ля меланхолик на гравюре Дюрера, терпеливо ждёте, когда эта зараза выпорхнет наружу, не оставив в жилье никакого следа, как не оставило в письмах русских путешественников ничего особенного поверхностное знакомство с хтонической глубиной мыслей Канта или Хайдеггера.