Присела… В мочках маленьких ушей в тон платью гранатовые родинки серёжек.

Чуть слышно шепчу ей, несу несусветную чушь про опознанный запах её дорогих духов («Шанель №5»), осторожно касаясь, будто на чисто художественной композиции Кандинского, треугольником полусогнутого локтя круга её фигуры (а других пленительный линий стана у женщин определённого возраста, по Бальзаку, быть не может), да и что ещё в такую минуту не вспыхнет в сердце компартивиста!

Чувствую, что и она, едва приметным влечением головы и плеч поворачивается ко мне, и уже не различаю ни звуков оркестра, ни лож, ни люстры, вообще ничего, кроме застилающей всё радости, радости, радости!

После спектакля провожаю её… Падает крупный снег… Что ему ещё делать?.. Мельтешит, мешая видеть её лицо!..

У подъезда осторожно целую освобождённую из ворсистой варежки тёплую руку, ощутив в пальцах певицы ответное пожатие… Поблескивая серо-голубым мехом новой шубы, тихо спрашивает:

– Почему не уходите?

Молча кланяюсь.

А когда скрывается, медленно двигаюсь в светлую от снежинок ночь.

XL

XL

– Вы почему не назначили ей свидание? – кидается на меня концертмейстерша, придя на другой день с репетиции.

– Мне показалось…

– Томка сказала, вы какой-то странный… Всё время смотрите на неё, ничего не говоря… Она пригласила вас хотя бы на чай?

– Н-нет.

– А вы дали ей хотя бы мизерный сигнал для этого?

– Н-нет.

– Немедленно позвоните. Ждёт!

– Погодите… Вы информировали её, что я – «дипломат»… Тут какая-то хлестаковщина!

– Причём здесь «хлестаковщина»? Главное: умён и красив!