— Нет, агрессор — это американцы, — категорически сказал Тарас Андреевич, — а что вы стали бы делать, если бы произошла Третья мировая война? Стали бы служить у американцев?

— Где уж мне служить, Тарас Андреевич, я стар — мне сильно за шестьдесят. Но в смысле настроения — как вам сказать: всё зависит от того, какой политики будут придерживаться американцы, то есть какие цели войны они себе поставят. Одно дело, если американцы будут воевать против советской власти. Другое дело, если бы против советской власти и против России. Скажем за ее расчленение. Я говорю про Российскую Империю в ее естественных границах без так называемых «сателлитов». Вы ведь знаете, про какие государства я говорю? Поверьте, что я никогда не могу быть против России: это было бы изменой самому себе, всей моей жизни, всему моему сорокалетнему эмигрантскому существованию. Как видите, я нашу общую с вами родину также люблю, но ненавижу ее тяжкую болезнь — советскую власть, которая причинила и еще причиняет столько неисчислимого зла.

При этих моих словах собеседники мои снова начали энергично протестовать, но смотрели на меня сочувственно и невраждебно. Проговорили мы так уже более двух часов, и им пора было возвращаться на корабль. Уселись опять в мою машину, и я их повез в порт. Остановились около парохода, всё еще обмениваясь мнениями.

— Хотел вам еще заметить, — продолжал Павел Васильевич, — про советскую армию, когда она победоносно наступала в Германии. Бойцы наши видели столько зверств и грабежей в России, что не могли не позволить себе некоторые эксцессы в отношении немцев: надо понять…

— Я отлично понимаю, что вы хотите сказать. Французы в 1812 году не меньше немцев зверствовали, грабили и кощунствовали в России. Но наши русские императорские войска никаких эксцессов в 1814 году в Париже себе не позволили…

Мы опять помолчали. Но надо было расставаться.

— Заметьте, Николай Николаевич, — сказал на прощание Павел Васильевич, — если мы согласились сесть в вашу машину и приглашали вас на борт, то это потому, что почувствовали, что вы не враг нам. Иначе мы никогда бы не согласились. А вот еще один, последний вопрос, — сказал он указывая на советский флаг через стекло машины — он вам тоже неприятен?

— Ну, а как может быть иначе? Ведь под этим красным флагом с серпом и молотом и разгромлена была тогда Россия. Да весь это и не русский флаг.

— Нет, это русский флаг, — упрямо возразил Тарас Андреевич, украинец и российский патриот.

— Какой же это русский флаг? — сказал я. — Это флаг Коминтерна. Если остался у вас «Интернационал», этот гимн Коминтерна, то они вам дали всё же какой-то русский гимн; они вынуждены были возвратить вам русское историческое прошлое, заплеванное ими и выброшенное в помойку в начале революции. Возвратили советской армии прежнюю русскую форму. А флага русского еще не дали…