— Я очень польщен, что вы занесли меня в один список с Тухачевским и хотя бы даже с графом Игнатьевым, — сказал я иронически. — Да, в начале 1918 года и я имел возможность поступить на службу в Красную армию ротным командиром с перспективой продвижения по службе… Конечно, Тухачевский реабилитирован — но, если можно так сказать, на том свете! Расскажу я вам интересный случай. Приехал некогда Тухачевский в чине маршала с официальным визитом в одно из европейских государств. Отвели ему апартаменты в лучшей гостинице города. Идя по зале отеля, встречает он неожиданно своего однополчанина Лейб-Гвардии по Семеновскому полку, работающего в персонале отеля. Контраст: Тухачевский в апогее своего маршальского величия и славы, а тот — незначительный отельный служащий. Узнали друг друга и заговорили. Вот как мы с вами. Вскоре Тухачевский стал его уговаривать возвращаться на родину, обещая ему свое покровительство и устройство на хорошую службу. Но тот остался глух к уговорам ренегата, ибо Тухачевский с нашей точки зрения был таковым, и наотрез отказался. Результат на лицо — он и по сей день здравствует в преклонном возрасте и ему нет надобности быть реабилитированным хотя бы даже и на том свете. Что же касается меня, то судьба моя определилась совсем по другому признаку, чем судьбы упомянутых вами маршала и графа. Игнатьев, граф и генерал свиты Его Величества, Тухачевский, плененный в Германии гвардейский поручик, оба зрелого возраста, руководствовались холодными и беспринципными соображениями ума, то есть карьерными соображениями и связанными с ними материальными выгодами, достижимыми путем службы у советов. Мне же тогда было едва 20 лет, я был неопытным в жизни и, руководствуясь исключительно движениями сердца, поступил не в своих ближайших выгодах, точно так же, как поступили тогда многие десятки тысяч молодых людей. Несмотря на это, и, может быть именно поэтому, я и разговариваю теперь с вами здесь, а не нахожусь на том свете в компании с Тухачевским и многими другими тысячами вычищенных, реабилитированных или нет.

— Что же тогда определило вашу судьбу? — спросил Тарас Андреевич.

— Обстановка, создавшаяся тогда в первые же месяцы революции. Вы теперь только по историческим романам можете себе в очень слабой мере представить, какой моральный ужас и чувство необычайного возмущения происходившим захватили тогда всех чистосердечных русских людей. Когда начало рушиться всё, чем жила Россия целое тысячелетие — мы совершенно растерялись. Всероссийский погром свалился на нас тогда совершенно неожиданно. Я, например, до того никогда даже не слышал ни о Карле Марксе, ни о коммунизме.