Совершенство формы есть преимущество падающих эпох.

Когда народ умирает — он оставляет одни формы: это — скелет его духа, его творчества, его движений внутренних и внешних. Республика, монархия — разве это не формы? трагедия, эпос, «шестистопный ямб» — разве не формы? не формы — Парфенон, как и девятая симфония? И, наконец, метафизика Платона или Гегеля?

И вот почему, еще раз: когда народ оканчивает свое существование — формальная сторона всех им создаваемых вещей приближается к своему завершению) [181].

На извечный русский вопрос — «Что делать?», являющийся вопрошанием о том, как обустроить к лучшему повседневную русскую жизнь, Розанов-философ и он же трикстер отвечает:

Как что́ делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай.

Как что́ делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай.

Говоря о связи философии и религии, он формулирует следующий постулат:

Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию («Уединенное»).

Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию («Уединенное»).

Как и большинство русских религиозных философов Серебряного века, Розанов философ-мистик. Религиозное чувство и одновременно мистицизм вызрели в душе Розанова, по его утверждению (см. комментарий к 55-му письму Н. Страхова), когда ему стало ясно, что

И -

Здесь различается мир божественный в природе, и — мир случайный — произвольный — людской. Вся книга «О понимании» выросла в тот поистине священный час, один час (за набивкой табаку), — когда прервав эту набивку, я уставился куда-то вперед и в уме моем разделились эти destinationes и эти metae с пропастью между ними… Отсюда до сих пор (57 лет) сложилось в сущности все мое миросозерцание: я бесконечно отдался destinationes, как Бог хочет, «как из нас растет», «как в нас заложено» (идея «зерна», руководящий принцип всею «О понимании»), и лично враждебно взглянул на «metae», «мечущееся», «случайное», «что блудный сын — человек себе выдумывает», в чем он «капризничает» и «проваливается». Этим «часом» («священный час») я был счастлив года на два, года на два был «в Пасхе», «в звоне колоколов», — во истину «облеченный в белую одежду», потому что я увидел «destinationes», — вечные, от земли к небу текущиеся как бы растения, вершины коих держит Бог, по истине «Все-Держитель». Отсюда, теперь я припоминаю, вырос и мой торжественный слог — так как кому открылись destinationes — не в праве говорить обыкновенным уличным языком, а только языком храмовым, ибо он жрец, не людьми поставленный, а Богом избранный: т. е, ему одному открылась воля Божия (destinationes в мире), и г. д. Я хорошо помню и отчетливо, что, собственно, с этого времени я стал и религиозным, то есть определенно и мотивированно религиозным, тогда как раньше только «скучал (гимназическим) атеизмом», не зная куда его деть, и главное куда выйти из него. Вот «куда выйти» — и разрешилось в тот час [РОЗАНОВ-СС. Т.13. С. 115–116].