— А как же?

В. В. поднялся и вдохновенно и благоговейно, точно возглас какой, произнес имя первое — причинное и корневое:

— X. (хобот).

— Повтори.

Я повторил и пропал.

— Ведь это только русские люди! — горячился В. В., — наше исконное свинство. Все огадить, охаять, оплевать —

И я уж молчком продолжал рисовать. Но не из природы анатомической, а из чувства воображения.

Успокоился же В. В. на рисунке: верно, что-нибудь египетское у меня вышло — невообразимое.

— Чудесно! — сказал В. В., — это настоящее!

И простив мне мое русское произношение — мое невольное охуление вещей божественных, рисунок взял с собой на память [РЕМИЗОВ. 99–101].

Возвращаясь вновь к «проблеме пола», укажем, что в символистских кругах, где вращался Розанов до 1913 г., она утвердилась как важная часть философского дискурса. Например, на московских Религиозно-философских собраниях начала XX в.

полемика вокруг девства и брака <…> имела гораздо более широкий круг значений, чем просто девство vs брак. Она стала частью споров между «натуралами», которые считали целью своей жизни восполнение природы, и утопистами — визионерами, искавшими преображения тела; между практикующими и умозрительными сенсуалистами; между патриархальными традиционалистами и декадентами — утопистами, боявшимися вырождения [МАТИЧ. С. 56].

полемика вокруг девства и брака <…> имела гораздо более широкий круг значений, чем просто девство vs брак. Она стала частью споров между «натуралами», которые считали целью своей жизни восполнение природы, и утопистами — визионерами, искавшими преображения тела; между практикующими и умозрительными сенсуалистами; между патриархальными традиционалистами и декадентами — утопистами, боявшимися вырождения [МАТИЧ. С. 56].

Если Владимир Соловьев и такие символисты, как Мережковский, Философов и Блок вступали с антикреацинистской программой, то взгляды Василия Розанова на вопросы пола и размножения рода человеческого были диаметрально противоположенными. Мировоззренческая позиция, которую Розанов занял и отстаивал в полемике на заседаниях Религиозно-философского собрания и которой он оставался, по сути своей, верен до конца своих дней, как уже отмечалось, идет вразрез с идейными установками русских символистов.

Философские и сексуальные воззрения Розанова вступали в противоречие со взглядами позднего Толстого, Соловьева, Гиппиус и Блока — основных героев «Эротической утопии». Прежде всего, <…> он упорно отстаивал ценности брака, детородного секса и патриархальной семьи — в противоположность одновременно страху и экзальтации своих современников перед концом природы и истории. В этом отношении его воззрения напоминают раннего Толстого, символом которого стала пеленка с желтым пятном, венчающая художественное здание «Войны и мира» [МАТИЧ. С. 53].