Собственно, кроме «х. я» в юдаизме НИЧЕГО еще не содержится. И в очищенности-то, изоляции — и суть и глубина и сила Израиля. Они выделили существенное, а все другое только рассматривают кож «прилагательное».
Теперь: существо х. я мы вообще не знаем, не понимаем. Из мужчин лишь s-ты, «влекущиеся к тому, как женщины» — уразумевают его, а мужчины вообще и нормально «никакого внимания не обращают» на свой орган и воистину «плюют на него» <а>. Х..я если не понимают, то чувствуют (кроме s-тов) еще женщины.
<…> Если мы посмотрим на устроение «его», то мы увидим, что он состоит из цилиндра: a caput его (суть сутей), во 1-х, есть прообраз устроения головы животных (поразительное сходство) и, с другой стороны, это прямо — объемом, величиной, формой — есть как бы насаженный на коровий рог детский сосок, соска. Сходство и приспособление, в природе вещей лежащее, до того разительно — что нужно оставить всякие сомнения. И поразительно, что этого нет ни у быков, ни у лошадей, ни у кого, а только у homo sapiens[241]. А совокупление — есть у всех.
Отсюда ясно, что действительно в «историю сотворения мира и человека» включена идея и суть и вдохновение к «s». И это-то и есть ноуменальная тайна мира. Теперь женщина: да она без «s» сотворяет то, что делается в «s», — sua sponte <По естественной воле (лат.)> и никем не наученная. А с другой стороны: «если женщины так нас ласкают», то уж это прямо есть переход к «s», ибо суть не в ласкающем, а в ласканьи [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 207–208, 213, 215, 269–270, 281, 302, 360–361].
По поводу розановской фаллоцентричности существует иронический анекдот в книге «Кукха. Розановы письма» Алексея Ремизова — друга и почитателя таланта В. В. Розанова:
X. (Хобот)
Поздно вечером, как всегда, зашел к нам В. В. Розанов. Это было зимою в М. Казачьем переулке, где жили мы соседями. Я завел такой обычай «страха холерного», чтобы всякий, кто приходил к нам, сперва мыл руки, а потом здоровался. И одно время в моей комнате стоял таз и кувшин с водою. В. В. вымыл руки, поздоровался и сел в уголку к столу под змею — такая страшная игрушка черная белым горошком, впоследствии я подарил ее людоедам из Новой Зеландии, представлявшим в Пассаже всякие дикие пляски. Посидели молча, покурили. На столе лежало письмо, из Киева от Льва Шестова. — Шестов приезжает! — сказал я, — будем ходить стаей по Петербургу. В конке он за всех билеты возьмет, такой у него обычай. Пойдем к Филиппову пирожки есть с грибами. Потом к Доминику — До добра это не доведет, — сказал В. В. И умилительно вздохнул: — Давай х. (хоботы) рисовать. — Ничего не выйдет, Василий Васильевич. Не умею. — Ну, вот еще не умею! А ты попробуй. <…> Взяли мы по листу бумаги, карандаш — и за рисованье. У меня как будто что-то выходить стало похожее. — Дай посмотреть! — нетерпеливо сказал В. В. У самого у него ничего не выходило — я заглянул — крючок какой-то да шарики. — Так х. (хоботишко)! — сказал я, — это не настоящий. И вдруг — ничего не понимаю — В. В. покраснел. — Как… как ты смеешь так говорить! Ну, разве это не свинство сиволапое? — и передразнил: — х. (хоботишко)! Да разве можно произносить такое имя? — А как же? В. В. поднялся и вдохновенно и благоговейно, точно возглас какой, произнес имя первое — причинное и корневое: — X. (хобот). — Повтори. Я повторил и пропал. — Ведь это только русские люди! — горячился В. В., — наше исконное свинство. Все огадить, охаять, оплевать — И я уж молчком продолжал рисовать. Но не из природы анатомической, а из чувства воображения. Успокоился же В. В. на рисунке: верно, что-нибудь египетское у меня вышло — невообразимое. — Чудесно! — сказал В. В., — это настоящее! И простив мне мое русское произношение — мое невольное охуление вещей божественных, рисунок взял с собой на память [РЕМИЗОВ. 99–101].