Бой под Пулковом начался утром 12 ноября. В целом события развивались удовлетворительно. Самые крупные большевистские силы из войск Петроградского гарнизона оставили свои позиции, как только наша артиллерия открыла огонь, а солдаты начали их теснить. Но правый фланг большевиков (кронштадтские матросы со своими германскими инструкторами) держался прочно. По докладу, представленному мне вечером генералом Красновым, матросы сражались по всем правилам немецкой тактики, а среди взятых нами в плен оказались люди, говорящие исключительно по-немецки или по-русски с иностранным акцентом. Бой у Пулкова закончился к вечеру; мы добились «успеха», который не смогли развить и закрепить, не имея достаточно войск. Краснов отступил к Гатчине, вернувшись во дворец около восьми вечера в сопровождении своего штаба, под эскортом усталых солдат.

С военной точки зрения этот маневр логичен и оправдан. Но ввиду крайне напряженной политической ситуации результатом нашего отхода стала полная деморализация правительственных войск. Это было начало конца.

Прежде чем рассказывать о последних тридцати шести часах агонии, посмотрим еще раз на ситуацию в наших войсках перед взятием Царского Села. Это позволит понять психологическую подоплеку последних гатчинских событий. Все негативные стороны политической ситуации, в Гатчине уже довольно тяжелой, ярко проявились в Царском Селе. Для начала наша горстка казаков фактически растворилась в местном гарнизоне. На парковых дорожках, на улицах города, в воротах казарм, в конце концов, повсюду шли одни митинги, на которых агитаторы изо всех сил старались деморализовать наших людей, полностью сбить их с толку. Любимый пропагандистский аргумент заключался в сравнении моего дела с корниловским. «Снова, товарищи, вас заставляют, как при царе и Корнилове, стрелять в рабочих и крестьян, чтобы помещики, буржуи и генералы могли вернуться к власти». Казаки недолго оставались равнодушными к демагогической агитации и начинали косо поглядывать на офицеров. Со своей стороны, весь без исключения командный состав, начиная с офицеров высшего ранга до младших лейтенантов, постепенно забывал о долге, по уши погружаясь в политику. Непримиримые «корниловцы» из местного гарнизона при поддержке своих петроградских товарищей открыто вели «работу» среди наших офицеров, настраивая и возмущая их против Временного правительства, требуя моей головы. В этой полной интриг обстановке явственно прослеживались признаки предательства и измены.

Штаб считал, что мое присутствие в войсках препятствует «успеху». Я со своей стороны определенно не желал препятствовать успеху, но не мог отказаться от борьбы с большевиками.