Было решено отправить Станкевича в Петроград, чтобы проинформировать Комитет спасения родины и революции о поставленных мною условиях переговоров. Жаль, не могу вспомнить полный текст этого документа. В любом случае условия оказались неприемлемыми для большевиков, которые после нашего отступления из Царского Села больше не сомневались в своем успехе.

Но два условия я отлично помню: во-первых, большевики должны были сложить оружие и обещать подчиняться Временному правительству, которое будет реорганизовано; во-вторых, реорганизация и программа нового правительства должны разрабатываться с общего согласия действующих членов Временного правительства, представителей всех политических партий и Комитета спасения родины и революции.

Около четырех часов дня Станкевич уехал в Петроград, а генерал Краснов занялся организацией и отправкой делегации в Красное Село в большевистский штаб для немедленного заключения перемирия в ожидании результатов миссии Станкевича. Делегация отправилась только к вечеру. Состояли в ней одни казаки после категорического отказа капитана Кузмина, несмотря на все уговоры Краснова.

Раньше днем по окончании военного совета ко мне пришел Савинков с бумагой в руках. Я думал, что визит связан с некоторыми неотложными вопросами, касающимися плана обороны Гатчины, но ошибся. Бумага в его руках удостоверяла, что министр-председатель и главнокомандующий Керенский направляет ее предъявителя Бориса Савинкова в Ставку Верховного главнокомандующего для ускорения отправки подкрепления в Гатчину.

— Не будете ли добры подписать эту бумагу, Александр Федорович? — спросил он. — Мне очень хочется поехать.

— Поезжайте сейчас же, — ответил я, протягивая подписанную бумагу, хотя поездка Савинкова в Ставку не имела никакого смысла и не позволяла заняться порученной ему ответственнейшей задачей организации обороны Гатчины, которая еще даже не начинала решаться.

Мы оба понимали цель этой поездки, обсуждать ее было бессмысленно. Мудрая предусмотрительность Савинкова лишь ясней показала, в какой я нахожусь атмосфере! Положение могло спасти только чудо, предельная самоотверженность столь малочисленных защитников Гатчины. Но даже угроза неотвратимой опасности не заставила нас сплотиться, проявить энергию, инициативу, только сгустив враждебную обстановку, ускорила полный развал. Большинство руководствовалось инстинктом самосохранения. Казаки непрестанно злились на офицеров, обрекающих их на неизбежную гибель; офицеры под злобным натиском симпатизировавших большевикам солдат и собственных казаков все чаще и чаще задумывались, какой ценой придется заплатить за спасение собственной жизни, если большевики возьмут Гатчину. Казаки искренне верили, что их предали, видя задержку с прибытием подкрепления. Офицеры не видели необходимости скрывать ненависть ко мне, чувствуя, что я уже не в состоянии уберечь их от озлобленного народа.