16.7.1944

Вода для чая закипала почти два часа. Газ настолько слабый, что приготовление чего-либо становится практически невозможным. Это кошмарно, ужасно, невыносимо, ля-ля, тополя. Потом чудовищный крик на лестнице. Толстая соседка выбежала из комнаты, поступью гориллы выходит астматический сосед, я слышу шум и отдельные предложения: «C’est fini, rien à faire, c’est perdu»[861]. Думая о фронте в Нормандии, я тоже с легким волнением вылетаю из комнаты. Оказывается, все намного хуже: наш сосед пошел в туалет с карточками в расстегнутом заднем кармане брюк. И все карточки выпали в «очко». Но он об этом не знал и спохватился только после того, как накрыл их остатками того, что получил в обмен на них. Ну и крик. «Они там, их видно, но они глубоко». Хозяин поднялся наверх, большое совещание. Вызывать пожарных или не вызывать? Нужны насосы или можно обойтись без них? Может, достаточно шомпола? Я вернулся в комнату. Через некоторое время радостные возгласы. «Ça y est. Quelle chance»[862]. Карточки отмыли и сушат на окне. Радость. Естественно. Новые получить не так просто. Человек без продуктовых карточек вообще никто. Подозрительный тип, махинатор, а не гражданин. Просто ноль. Уф-ф.

Перелистываю гонкуровский «Дневник» и натыкаюсь на такую сцену: «В Национальной библиотеке, проходя через читальный зал, я увидел мужчину, погруженного в чтение; он держал за руку сидевшую рядом с ним молодую женщину. Когда через два часа я снова проходил мимо, мужчина все еще читал и все еще держал молодую женщину за руку. Это была немецкая супружеская пара. Нет, ЭТО БЫЛИ НЕМЦЫ!» От восторга я хочу крушить всё в комнате. Я целый день хожу и проигрываю в голове эту сцену. Потрясающе. Как молния. Предложения-молнии Жюля Гонкура. Эдмону никогда не удалось бы достичь такой тонкости. Написано зубочисткой, смоченной в красном вине.

После обеда в Венсенском лесу. Мы лежим на траве, съев часть нашего кролика, редис (сегодня давали по 500 граммов овощей на человека), хлеб с маслом и крыжовник. Я не понимаю, почему еду не продают в аптеках. Плохо организовано. На дорожке рядом с нами тощий Тити или Коко учит кататься на велосипеде свою большую и толстую избранницу. Ну вот, отпустил ее одну, похлопав по обширному заду. Звук эхом разнесся по деревьям. Седло исчезло в этих челюстях, и она, казалось, сидела прямо на раме. Тревога.

Слышно гудение самолетов. Вскоре над нами начинают рваться снаряды. Грохот. Мы идем в ближайшую беседку, чтобы не получить осколком по голове. Люди сбегаются с полянок и из леса. Через некоторое время все стихает, и люди расходятся. Опять дети играют в мяч (а Тити учит садиться на велосипед своего бегемота). Потом в саду у Роберта. Он не в настроении: скучает по семье. Мы лежим и разговариваем о глубокой горячей и холодной штамповке листового металла. Потом о технике вообще. Мне кажется, что бывают моменты, когда одно движение мысли вглубь более ценно, чем тысячи движений вперед на собственной машине или на самолете. Даже на собственном.