12.7.1944

Серьезные перебои с едой. Обед в столовой скромный и очень легкий. Через час я был голодный. И тогда Б., очень милый молодой француз, прочитал мне длинную лекцию о новой философии, или философской системе, название которой можно перевести как экзистенциализм. Он сказал мне, что это философия будущего. Я слушал, слушал и, несмотря на то, что я не полный тупица, ничего не мог понять. Я смотрел на одну из работниц, которая только что достала из-под белой блузки грудь и начала кормить ребенка. Автомобиль на бензозаправке. В конце концов Б. спросил меня: «Avez-vous compris?»[857] Я был настолько голоден, что с удовольствием бы занял место этого ребенка. «Qui, — ответил я, — из этого следует, что если бы не надежда, что я когда-нибудь умру, то надо было бы сразу повеситься». Я люблю думать, я увлекаюсь мыслью, но мыслью, в которой есть запах зелени на рассвете, в которой есть вены, полные горячей крови, как эти синеватые прожилки на груди матери. Мне действительно хочется нового, а не этого «прогресса», который делает все возможное, чтобы вдруг прославить то, что уже, несомненно, должно быть отправлено в архив.

Домой я приехал совершенно голодный. В городе повсюду и за всем очереди. Само собой, скандалы на каждом шагу, люди доведены до отчаяния. Растрепанные и вонючие гарпии оглядываются, чтобы найти кого-нибудь, на кого можно раскрыть свой поганый рот. Жадность и зависть, ревность и ненависть перекашивают все лица.

Около десяти вечера кошмарные крики в нашем дворе. Со всех сторон спешат седые Горгоны. Что такое? ПЕРСИКИ. Целая машина персиков, продают здесь, у дома. Я хватаю корзину и бегу. Уже длинный хвост. Впереди меня стоит фурия, которая жирным и позеленевшим пучком, заколотым на немытой от рождения голове, щекочет мне подбородок. Разговаривают, ругаются, выскакивают из очереди, чтобы «посмотреть». Хватит или не хватит? Баба обращается ко мне и говорит: «Наверное, не хватит». «Неважно», — отвечаю я спокойно. «Зачем вы тогда здесь стоите?» — «Просто так, я люблю стоять в очереди». Она отодвигается с опаской и наконец перестает щекотать меня своим пучком. Время от времени посматривает на меня искоса и уже ничего не говорит. Темнеет, и я не могу читать. В конце концов становится совершенно темно, и торговки кричат, что не могут давать сдачу, потому что ничего не видно. После чего заканчиваются хорошие персики и начинается продажа au plateau[858]. За 10 франков, не взвешивая, прямо в корзину. Набросали мне 3 кг гнилых персиков. Я спешу домой, потому что из корзины течет. Перебираем, вырезаем гнилые части, спасая остальное. Это лучше, чем ничего. До войны на рынках оставались целые горы таких персиков. Сегодня их продают по 10 франков, и после полуторачасового стояния в очереди ты совершенно счастлив. Типичный коммунистический метод, как сделать людей оптимистичными и довольными. Я уже давно приручил двух голубей. Они прилетают каждый день к окну и ничего не боятся. И сегодня мне было очень стыдно, потому что я поймал себя на мысли, как бы это… хм… а голубь неплохой.