5.7.1944

Вот уже три дня электричество включают только в десять вечера. Говорят, что несколько дней вообще не будет света. Все высылки рабочих в Германию остановлены.

6.7.1944

По дороге на работу зацепил немецкий автомобиль. Выезд из гаража был заставлен большущим тягачом, и, объезжая его, я не заметил выезжающего из ворот автомобиля. К счастью, я инстинктивно поднял ногу и только ударился в бампер педалью. Педаль согнулась почти в крючок. Но мне как-то удалось не упасть. Немцы стоят и смотрят. Я не удержался и стал орать: «Ihr habt ja keine Hupe drinnen, was? Zu viel Arbeit auf das Ding zu drücken, wenn ihr rauskommt…»[850] Я был в ужасе и даже не пытался сбежать. Но они смотрели на меня своими коровьими глазами, после чего пытались доказать, что я сам виноват. Ну, ну. Поэтому я прервал их коротким: Erzählen Sie mir keine G’schichten[851]. Но уже не использовал «ihr»[852]. Я взял велосипед на плечо, пошел во французский гараж напротив и попросил дать мне инструменты. Но молодой рабочий, видевший весь инцидент, вырвал у меня велосипед и сам взялся за ремонт. Через полчаса можно было ехать дальше. Слесарь все время говорил мне о России. О Нормандии даже не упомянул.

Гитлер снял Рундштедта^{56} с поста главнокомандующего на западе и назначил вместо него фон Клюге^{57}. Видимо, боится Роммеля, хотя он у него здесь под рукой. Кроме того, фюрер вчера произнес путаную речь перед Reichsindustrieleiter[853], которые во главе со Шпеером^{58} нанесли ему визит. После чего Шпеер наградил всех орденами. Это широко распространенное в последнее время награждение всех напоминает немного соборование. Вечером мы пошли в кино на «Goupi les mains rouges»[854]. Отличный фильм из жизни крестьянской семьи, целого крестьянского клана. В кинохронике город Кан, превращенный в труху. На обед горошек, на ужин горошек с хлебом, за хлебом очереди.

7.7.1944

Бюро немецкой гражданской администрации в Париже, то есть известный отель «Мажестик», и архивы гестапо перевезены в Нанси. Неужели началась эвакуация Парижа?

8.7.1944

Вечером небольшая и приятная вечеринка у П. Там присутствовала молодая француженка, ученица хозяйки, довольно хорошо говорившая по-польски. Она учила польский несколько лет, сейчас читает Жеромского без словаря. Дискуссия о Жеромском. Я шокирую своим мнением абсолютно всех. Чувствую, что у многих людей сразу возникает сомнение в том, действительно ли я «хороший поляк». В любом случае, конечно, не стопроцентный… Тадзик П. робко критикует его язык. Я признаю все достоинства богатейшего языка, поток неожиданных прилагательных и «свинг» наречий (возмущенные взгляды), но резко атакую «дух» этих произведений. Почему грязные вещи у него грязнее, чем на самом деле, а отвратительное становится липким и сладострастным? В чем смысл ночной сцены, в которой дама рассматривает «пасхальные яички» Ненаского (ножки стульев подгибаются…) в карете? Почему Прус^{59} будет всегда актуален? Потому что он передает дух вечной гармонии, что-то несокрушимое, присущее каждому осколку греческой скульптуры. У Жеромского дисгармония и беспорядок, «polnische Schweinerei»[855], но хуже всего незавершенность, причем структурная.