Конечно, против меня вспыхивает восстание. Старая история: я вовсе не критиковал Жеромского — я оскорбляю Польшу. Ведь это «такой польский писатель» (tant pis pour lui[856]). Что значит «такой»? Я совсем не считаю его «таким». Тут вступает тяжелая артиллерия, после чего человек должен рассыпаться прахом: «Он так любил Польшу». Ну и что с того? Чертовски удобный аргумент эта Польша, когда нет других. Это наш такой целебный «капуцинский бальзам из Иерусалима в золотом ангеле^{60}», от всех недугов. Результат гарантирован. Если не хватает смелости или желания идти до конца, то опускается бело-красный шлагбаум…

Мы возвращаемся около десяти, доезжаем до Шатле, дальше ехать не на чем. Мы идем домой пешком. Более часа ходьбы по пустым и темным улицам. Уныло капает дождь, и душно.

Американцы взяли Ля-Э-дю-Пюи. Авиация неистовствует. Вот понаделали самолетов. Русские заняли Барановичи и ведут бои в пригородах Вильно.

9.7.1944

Весь день нет электричества и радио не работает. Говорят, что скоро вообще может не быть газа и электричества, а газеты осторожно советуют уезжать из Парижа. Я читаю, потом подбиваю подметки к Басиным босоножкам. К четырем мы едем на полдник к Шимонам К. В результате закрытия целых участков метро надо делать две пересадки, чтобы добраться до Оперы.

К. разбирается в живописи и скупает здесь на аукционах польские полотна, иногда за бесценок. Недавно отхватил Герымского^{61}. Вид на Пантеон через мост на реке Сене. Не знаю, существует ли во Франции художник, который был бы более «парижский», чем Герымский. В его Париже есть весь Париж, без остатка.

Мне нравится этот дом. Здесь ощущение «настоящей квартиры», подобные которой начинают потихоньку уходить в прошлое.

10.7.1944

Париж стал городом велосипедов. Все хотят купить велосипед. Абсолютное барахло, слепленное из негодных, ломающихся и гнущихся частей, продают по 7, 8 и 9 тысяч франков. Цена велосипедной покрышки достигает 2200 франков. На улицах в шесть вечера царит толчея. Надо быть осторожнее: среди тысяч велосипедистов полно новичков, от которых неизвестно, чего ждать. Сразу после обеда я вернулся домой, у меня не было сил корпеть над бумажками во второй половине дня. Я лег и проспал три часа. За окном лил дождь, серо. Бася вернулась из школы около семи. Мы просмотрели ее эскизы. Метро забрало у нее все силы. Там сейчас творится нечто ужасное. Потом заглянул на минутку молодой А. и заполнил комнату лепетом 22-летнего ребенка. «Русские вроде бы уже заняли Вильно, здесь у меня опухло, был прыщик, и я поцарапался грязным перочинным ножом, врач прописал мне травы для очищения крови, а когда я читаю, то люблю доставать из носа козюльки…» «После чего вы их с удовольствием съедаете», — закончил я, выпроваживая его за дверь. Жаль парня. «Малыш», испорченный матерью и теткой. Что ж, русские начали «освобождение». Лида уже «освобождена». Барановичи тоже. Парижский пронацистский еженедельник «Ля Жерб» проводил недавно опрос среди французских знаменитостей по поводу их отношения к бомбардировке соборов. Многие писатели, ученые, врачи и т. д. отказались отвечать. В то же время Селин, знаменитый Л. Ф. Селин, фашистский и пронемецкий Селин, ответил замечательно: если бы от этого зависел конец бойни (tuerie), он принес бы все французские соборы в жертву и с радостью отдал бы в придачу все соборы Германии. В буквальном смысле. Они так рассчитывали на его голос и его грязный мерзкий язык и стиль. А Селин учудил такую хохму. Всеобщее возмущение оккупационных гончих, воющих и лающих.