27.7.1944

Вчера Геббельс выступил с большой речью и рассказал о заговоре. А потом говорил о тотальной мобилизации, которой он руководит. Он утверждал, что это покушение и мятеж пойдут народу только на пользу. Я уверен, что три четверти немцев в это поверили. Я почему-то не смог. Он обещал новое оружие, новые изобретения и вообще начало новой войны.

Парижские почтовые отделения с сегодняшнего дня не принимают письма в Варшаву. По Парижу упорно ходит слух, что Гитлер со Сталиным подписали перемирие, которое начнется 1 августа.

После выхода из конторы мы долго разговаривали с Б. (в этот раз без счетной линейки). Говорили о будущем мира. Я напомнил ему в конце одну сцену из братьев Гонкур, которых я теперь читаю по вечерам, чтобы успокоиться. Во время обсуждения научных прогнозов Бертло^{86} и Клода Бернара^{87} кто-то сказал: «Если так будет продолжаться, то останется лишь один выход, чтобы Почтенный Старец с бородой спустился на землю и громким голосом, как смотритель в музее, сказал: „Messieurs, on ferme“»[868]. Мы оба засмеялись. А по улицам ползли немецкие грузовики.

28.7.1944

Д. пишет из Ферте-Бернара: «Я точно скоро попаду или в тюрьму, или в больницу, потому что у меня непреодолимое желание дать в морду каждому собеседнику, который говорит мне с искренним радушием: „Ну? Скоро Польшу освободят, русские уже там-то и там-то“. Это предложение я слышу по нескольку раз в день от людей, которых я до сих пор считал нормальными и умными. Я начинаю бояться за себя, поскольку сумасшедшие всегда думают, что все их окружение состоит из душевнобольных людей, и я сам пришел к такому выводу».

Здесь, в Париже, у меня тоже бывает желание дать по морде, но мне пришлось бы это как-то механизировать, это ведь Париж, и не несколько человек, а десятки и сотни каждый день хотят оказать любезность, поздравляя меня направо и налево. (Буквально все.) Они уже принимают меня за психа, потому что они хотят сделать мне приятное, а я почти кричу «mer-r-rde» и призываю их очнуться. Никто, абсолютно никто не хочет мне верить. Иногда у меня возникает ощущение кошмара, удушья, как будто муха попала в паутину. Эти бараны поздравляют с каждым «освобожденным» городом. Я перестал отвечать.

29.7.1944

Бася самостоятельно поехала на велосипеде на свадьбу одной из своих подруг аж в Нёйи. Мне хочется молиться за нее. Я обедал в ресторане в Фонтене. За маленькую горку фасоли с двумя колбасками размером с палец, за маленький треугольничек камамбера с графином сидра (хлеб мой) я заплатил 113 франков. Я приехал домой в два часа и лег спать. После обеда Бася вернулась из Нёйи, и когда она вошла в комнату, она была такой элегантной и живой, как если бы она вышла из «Роллс-Ройса», а не слезла с велосипеда. Она осмотрела мою руку, и у нее еще хватило наглости сказать: «Я теперь так за тебя боюсь, когда ты ездишь на велосипеде». Черт. Конечно, меня все не объезжают.