Давайте будем честными, но на самом деле: эмиграция — не побег РАДИ Польши, это побег ОТ Польши, от могил, от несчастий, от постоянных тщетных усилий. Побег от постоянной суеты, от бесконечной работы без оплаты, от восторженной смерти. Можно оправдаться разными способами, но в основе всегда лежит обычное и очень человеческое желание — иметь право на счастье. Если не удается найти его в одном месте, ищут в другом. При условии, что у человека нет склонности мучить себя и придавать своим страданиям благородный вид. Это и понятно — чистое, неприкрытое несчастье невыносимо, и хоть какой-нибудь букетик цветов всегда будет кстати. Это все потому, что К. сказал мне сегодня с горькой улыбкой: «Из эмиграции не возвращаются». И я, скорее всего, не вернусь.

8.8.1944

Утром в Министерстве труда. Разговариваем с Ц. Мы вспомнили старый фильм по роману Г. Уэллса, в котором после масштабной войны война продолжается. Воюют между собой вожди, главари банд, командиры частных армий. Мы идем в этом направлении. Мрачная, но ободряющая беседа. Мне кажется, что «просвещенный пессимизм» — бодрящий эликсир во времена «просвещенной безграмотности». В каждом разговоре с этим человеком я как будто слышу мелодию, которая звучит в словах. Мы говорили об одиночестве, о Леонардо да Винчи. И все время у меня перед глазами был образ, который я видел давно.

Я ехал тогда вдоль реки Сарта и остановился в Солемском аббатстве. Было солнечное сентябрьское утро. Я вошел в церковь и остановился у приоткрытых дверей, ведущих в ризницу. Солнечный свет падал сквозь прозрачные стекла витражей и нежными полосками прорезал полумрак огромного сводчатого зала. У стен темнели большие шкафы из красного дерева и зияли абсолютной чернотой распахнутых внутренностей. В центре, на длинном столе, покрытом темно-зеленым сукном, блестели золотые кубки, инкрустированные камнями, хрустальные кувшины и несколько разложенных риз. Два монаха, медленно и тихо двигаясь, то появлялись, то исчезали, задавая полосам солнца различные направления, рассеивая их или пересекая. Свет прыгал, угасал, зажигался, исполняя на расположенных на столе предметах прекрасный этюд. Мне казалось, что я слышу свет. Я стоял и слушал. И в то же время меня наполняла тоска, масштаб которой я никогда не смогу выразить. Сегодня, разговаривая с Ц., я почувствовал, что прежде всего это было стремление к ощущению гармонии… В такие моменты люди часто обращаются и приходят к вере. А может, это была тоска по тоске. Разве сегодня люди по-настоящему тоскуют по чему-нибудь? Человеческое сердце превращается в мотор, обычный мотор, рассчитанный на столько-то часов работы в мире без сердца, в мире стальных моторов, в мире людей производства и потребления. «Конечно, — говорит Ц., — сравнение преувеличенное, но, если мы пойдем дальше по этому пути, разве вы, я и нам подобные не начнут чувствовать то же, что Леонардо? Мы не плетемся сзади, как нам хотят внушить, да и КТО хочет нам это внушить; неправда, мы уже опережаем время, соответствуя атмосфере не этой эпохи, а той, которая должна наступить, если человек не превратится в насекомое. Глупость всегда самая упрямая вещь, но она не вечна». И на прощание еще пару предложений с улыбкой: «Странно, только сегодня я начинаю понимать значение средневековых монастырей. Там собирались люди, чтобы убежать от окружавшей их тьмы, изолироваться от невежества и разговаривать друг с другом так, как мы сейчас, не рискуя быть сожженными на костре».