Миг неловкого молчания. Девушка достает из кармана, угощает меня «Честерфилдом» и бормочет что-то лишнее. Я взял сигарету и убежал. Я не мог не взять. Ой нет, есть вещи, которые нельзя решить даже с помощью миллиардов сигарет, консервов и других даров. Нет, нет и нет. Я держал в руках первую сигарету с любимым вкусом и наконец закурил. Она немного пахла одеколоном, немного мылом, ну и «Честерфилдом». Я курил ее, думая, что в ней мир, который не в состоянии понять некоторых вещей. Может, потому, что ему никогда не приходилось курить ничего хуже «Честерфилда». По улицам ехали танки и автомобили, а над счастливым городом плыл один большой крик радости.

Юзеф Чапский Querido Bob[890]

Юзеф Чапский

Querido Bob[890]

(«Культура», Париж, сентябрь 1961)

В Гватемале умер Анджей Бобковский.

Как о нем писать? Для меня человек в нем всегда превалировал над писателем, потому что Анджей не был «чистым» писателем, ему не нравились «чистые интеллектуалы», у него в Гватемале были магазин и созданный им клуб моделистов; бороться за существование, за независимость или просто лежать на траве, плавать — все это было для него так же важно, как писать.

«Жак уже проявляет признаки чистого интеллекта, он боится воды и физических нагрузок. Ему грозит опасность превратиться в одну из множества душевных орхидей. Жаль мальчика. Как я благодарен своему отцу за то, что он, хотя иногда и жестоко, сформировал мое тело по человеческому образу и подобию. Сегодня я плаваю так же хорошо и легко, как думаю», — с юношеской гордостью пишет Анджей.

Мне хотелось бы написать о нем в форме письма к нему, с нежностью или бранью, с той свободой и непосредственностью, с которой всегда писал он. Анджей Бобковский не только не боялся обвинений в том или ином «преступлении» (плохой поляк, не левый, плохой католик или как раз потому, что католик), он даже любил провоцировать и как будто искал ссоры. Но у этого бузотера было превосходное чувство юмора, в любой момент он готов был пригласить противника на стаканчик водки, мартини или какого-нибудь крепкого гватемальского напитка, чтобы дружески завершить стычку. Ни намека на селиновскую[891] озлобленность, при этом он писал, ни на кого не оглядываясь, без «хитрой» диалектики (он, порой опрометчиво, ее ненавидел), всегда вкладывая душу в каждое слово, причем без остатка.

Читаю его письма в «Культуру» и то, что он опубликовал в «Культуре», возвращаюсь к «Наброскам пером». Когда они появились, я не сумел их оценить, они показались мне по-юношески лихо распахивающими открытую дверь, и только сегодня я вижу, насколько эта книга, наряду с ежедневно записываемыми точными художественными наблюдениями, комментариями о происшествиях и прочитанных книгах, насыщена мыслями, которые Анджей смог «апробировать» своей бурной и благородной жизнью. В этих записях двадцатилетней давности я нахожу ту же моральную реакцию на окружающий его мир: уже тогда он резко отвергает оппортунизм, ханжество, высокомерное лицемерие, трусливое бегство от всякой ответственности, перекладывание ее на других, например на государство; отвергает он и любое тоталитарное или даже демократическое «отупение», которое в оккупационных «Набросках» вынуждает его защищать и объяснять любую индивидуальную анархическую выходку и почти поклоняться хулиганам и «циникам», которым он пытается уподобиться несколькими резкими описаниями или словами.