Над Сеной тишина. На неподвижных баржах и берлинках^{107} сушится белье, по берегу ходят куры, и кролики прыгают с барж и берлинок, у которых «выходной день», а рядом сидят невозмутимые рыболовы. На некоторых домах осторожно развеваются французские флаги. У подъездов сидят люди и слушают рассказы «героев».

В вечерних сводках сообщают, что американцы в Мелёне, в Фонтенбло, направляются на Монтаржи. В Варшаве ад. Там не ведут переговоров и не разговаривают.

21.8.1944

Американцы под Парижем играют в прятки. Перешли Сену на западе и на востоке от города и уже, по слухам, вошли в Корбей. Мы сидим дома и ждем. Уже прошла первая радость, и теперь мы как будто освобождены. В Париже наступило междуцарствие. Крутятся еще остатки немцев, ездит «Résistance».

Вечером не удалось послушать новости, электричество выключается каждые двадцать минут. Вечером мы вышли на прогулку. Покой и тишина. «Война и покой».

22.8.1944

С утра слышны артиллерийские залпы. В городе опять стрельба. Теперь уже все уверены, что в любой час войдут американцы, и снова начали стрельбу. Париж «борется». После обеда я еду к Г. На всех улицах народ сидит перед домами. Настроение революционное. Никто не работает, и только сейчас можно увидеть peuple de Paris[886]. Они все теперь ЕСТЬ. На нашем бульваре еще терпимо, но в окрестных улицах и переулках царствует толпа. Естественно, настроение воинственное и властное. На стенах постоянно расклеивают новые афиши, которые читают сосредоточенно, принимая позу, полную достоинства и уверенности в себе. После чего делают невероятно логичные и умные комментарии. Слова c’est logique, c’est très intelligent, c’est juste[887] произносятся с торжественным одобрением. Сейчас можно напечатать что угодно, написать самые идиотские глупости, все будет воспринято с ритуальной серьезностью, глубокомысленно наморщенным лбом и обрядовым почесыванием задницы. По улицам на велосипедах носятся продавцы газет. Их окружают, в мгновение ока раскупая всю стопку свободных газет. Конечно, первой появилась коммунистическая «Юманите»^{108}. Требует возвращения дезертира Тореза^{109}. C’est logique. Кроме того, обещания повысить заработную плату на 40 процентов и сделать 40-часовую рабочую неделю. Братство кивает с одобрением. C’est logique. Сейчас им можно обещать рай, и все поверят. Вся привлекательность коммунизма в этих обещаниях и в НЕВЫПОЛНЕНИИ ИХ. Этот умный способ повесить колбасу на веревке и подтягивать ее выше, когда масса действительно захочет ее схватить. Речь вовсе не идет о том, чтобы ее достать, речь только о том, чтобы все выше прыгать, как того желают всемогущее государство и партия. Время от времени дают эту колбаску полизать и говорят: «Видите, какая вкусная, еще немного попрыгаете и получите». И так поколение за поколением умирает с верой, передавая ее своим потомкам. Главное — вера.