Жильцы двух домов стоят в подъезде и болтают. Когда раздаются выстрелы, консьержка задвигает шпингалет, и все начинают еще больше галдеть. Выстрелы утихают, вход в подъезд осторожно открывается, и самые храбрые садятся на скамейку на бульваре. Улица пуста, и толпа переговаривается из подъезда в подъезд. Под вечер низко пролетает целая эскадрилья «наших» истребителей, стройных мустангов. Радость, все в окнах. Я думаю о Варшаве… Из вечерних коммюнике следует, что американцы дошли до Сены между Мантом и Верноном и пытаются обогнуть Париж с востока. Довольно умно, ведь в таком случае Париж падет автоматически. Обход Парижа выглядит как намерение еще раз обойти фон Клюге с тыла. В городе опереточная стрельба.

20.8.1944

Ночью сильная гроза. Все утро в городе стрельба. После обеда все затихает, и на стенах появляются афиши. Благодаря обещанию немцев не атаковать государственные здания, занятые временными властями, и их обещанию освободить Париж, между «Résistance» и немцами было заключено перемирие. Замечательно. Постреляли, надрали немцам задницу, и через день — перемирие. И немцы, и французы перестают стрелять, люди выходят гулять, аминь. Спокойно ждут любезного вмешательства американцев. Как в сказке для послушных детей. А когда-то, когда-то все это вместе будет называться «героическим освобождением Парижа от ига оккупантов французскими патриотами и народом» и т. д. Похоже, что все представление началось преждевременно, что плохо рассчитали время, думая, что американцы приедут уже сегодня. Поэтому так быстро заключили перемирие. Немногим оставшимся немцам это, конечно, на руку, потому что они предпочитают сдаться регулярной армии и американцам, чем этому «героическому» сброду.

Вечером мы вместе с Лёлей пошли прогуляться вдоль Сены. По улицам c шумом и гамом ездят на автомобилях «Résistance» молокососы, вооруженные игрушечными пистолетами. Молодые врачи на мотоциклах, в шортах, с повязками Красного Креста, а сзади у них сидят элегантные медсестры, как сексуальный багаж. Перед использованием слегка встряхнуть… Этим медсестрам очень идут белые шлемы с красным крестом. Для фотографии. А на мосту Берси немцы спокойно передислоцируют оставшиеся поезда, локомотивы и вагоны. Стоят на мосту с автоматами, направленными в сторону улицы, мрачные и грозные, но в итоге никто никому не мешает. Я прохожу мимо с гораздо большим спокойствием, чем если бы там стояли молокососы из FFI^{106}. Я думаю о Варшаве… И о Тадзио. «Пан Б., здесь все гораздо мягче. Климат мягче, коровы не бодаются, собаки не бросаются на кошек, вместо клопов изящные блохи, немцы ведут себя по-человечески, а теперь вся Франция освобождается с букетами в руках, с переговорами, с плакатами, под наркозом», — сказал бы мой Тадзио. Как тогда, на «романском» мосту в 1940 году. Все проходит безболезненно и быстро. Я держу под руки Басю и Лёлю и думаю о разнице. И совершенно невольно приходят в голову рисунки Гротгера, Мане и Ренуара. Разница в настроении такая же. Эмиграция — это побег от рисунков Гротгера. Довольно просто и без обмана.