24.8.1944

Еще один день ожидания. Льет дождь. Уже не стреляют, порох промок. Но Париж борется. К полудню все буквально завешено флагами. Говорят, что союзники уже на Порт-д’Орлеан.

25.8.1944

В городе тишина. Я решил поехать в город. День прекрасный. Во всех окнах развеваются французские и союзнические флаги. Выглядит здорово. Серые и закопченные стены домов превратились в цветники. Все происходит так, как только можно было себе представить. Немцы ничего не взорвали, ничего не разрушили. Около Лионского вокзала приходится съезжать в сторону, потому что стреляют. Оставшиеся немцы и коллаборационисты отстреливаются с чердаков. Несколько выстрелов на площади Бастилии. Пусто. Но со стороны Аустерлицкого моста доносится постоянно нарастающий шум. Подъезжаю. Толпа. Вижу первые танки и грузовики. Солдаты машут руками, люди кричат. Вижу высокие пирамиды танков, американские каски, маленькие джипы. Рев моторов, скрежет гусениц и восторженная толпа. Я стою под деревом, смотрю, и мне кажется, что это сон. Но нет. Все время едут новые. Зеленые рубашки, брюки и гетры. Это уже другие. Те, которых ждали столько долгих лет, это на самом деле ОНИ. Спустя всего три месяца после высадки они в Париже. Выглядят великолепно. Это едет другой мир, едет свобода. Может, несовершенная, может… может… но что значит эта горсть претензий в сравнении с тьмой, которая царила до сих пор и которая спускается на восточную часть Европы сейчас, в данный момент. Надолго? Я внезапно понимаю, что сегодня ночью мне уже не грозит никакой обыск, никакой неожиданный стук в комнату, никакой… О господи. Как сквозь туман я вижу все новые грузовики с солдатами в зеленых рубашках и в касках, покрытых сеткой. Чувствую, как слезы сами текут у меня из глаз, как я кричу вместе с остальными, машу руками. При виде улыбающихся лиц под тяжелыми касками, лиц, движущихся в ритме, я ловлю себя на том, что кричу по-польски с диким энтузиазмом: «Они жуют жвачку». И смеюсь над собой. Ну да, в том прежнем мире не жевали жвачку. Эта жвачка заставила меня совершенно расчувствоваться.

А потом большая, безграничная радость уступает место грусти. Около меня останавливается колонна санитарных машин. Автомобилями управляют молодые и красивые девушки с безупречным maquillage. Я прислоняюсь к одной из машин и смотрю, как все новые грузовики и танки едут по мосту. И начинаю плакать, почти рыдать. Девушка за рулем санитарной машины смотрит на меня и вдруг спрашивает по-английски, почему я плачу.

— Я поляк и думаю о Варшаве, — отвечаю тихо. — Они тут могут радоваться, нам пока рано.