Хорошие слова говорили вахтанговцы, Леня Филатов, но добила всех Вертинская. Она выступала в роли Невзорова: „В эфире программа ‘60 лет за 600 секунд’ (в те времена на ленинградском телевидении была весьма популярной передача ‘600 секунд’, которую вел Александр Невзоров. — А. Г.). Во МХАТе таинственно исчезла Кроткая. На месте происшествия обнаружен полуразложившийся труп… простите, труппа. (Ефремов к этому времени ушел, в зале аплодисменты.) Переименовать Орехово-Борисово в Олегово-Борисово. Но Ельцина Б. Н. пока в Павла I не переименовывать, а то сразу задушат. Установить на родине героя бюст Олега — Ефремова, но все-таки с головой Олега Борисова“. (Эта шутка вызвана тем, что диктор программы „Время“, когда объявлял о моем юбилее, оговорился и сказал: „Исполнилось 60 Олегу Ивановичу Ефремову“. Когда уже объявлял погоду, тогда исправился.) Но у Вертинской свой прогноз: „В районе МХАТа радиационный фон повышенный, в районе Театра армии — в пределах одного микрохейфеца в час“. Атмосфера была приятная».

«Я, — рассказывает Анатолий Смелянский, — пошел его смотреть не на премьере, не сразу, зашел повидать Олега, зашел к нему в грим-уборную. Я не видел его год или полтора. Обнял его и понял, что ответного чувства нет. Он отодвинулся чуть-чуть, улыбнулся, спросил:

— Ну, что там Олег?

— Олег как Олег, такой же. Занимается делами Художественного театра.

— Но ты же с ним?

— Олег, я с ним. И я с тобой.

Он меня не отделял от Ефремова. По театральной психологии я, естественно, это понимал. Единственное, чего я тогда не понимал и знать не мог, что я никогда его больше не увижу, не почувствую этот в миллион вольт удар, это сверхвоздействие, подчинюсь его мучительной единственной аритмии».

Для Смелянского, после перехода Борисова во МХАТ с артистом подружившегося и часто выступавшего с ним от общества книголюбов на разных московских площадках — в творческих домах, в библиотеках, это стало «одной из самых ощутимых потерь» в опытах его театральной жизни.

С посещаемостью дела в ЦТСА обстояли не самым лучшим образом. И качество спектаклей оказывало на это влияние, и некоторая удаленность от ближайшей станции метро. Но в те вечера, когда афиша предлагала «Павла I», все чудесным образом менялось. Расстояние от метро до здания театра никого не смущало — на всем протяжении Селезневской улицы, по которой шел путь к ЦТСА, за полтора-два часа до начала спектакля стояли люди в надежде разжиться лишним билетиком. Они жаждали внутреннего диалога с Борисовым — Павлом.

«Какие демагогические пируэты, — отмечала в „Известиях“ Нинель Исмаилова, — выделывает артист, не пользуясь, кажется, никакими внешними фарсовыми приемами, а только опираясь на саркастические свойства ума. „Меня думали за нос водить, но, к несчастью для них, у меня нос курнос — ухватить не за что“. И совсем в кураж вошел и запел даже: „Смех и стон, смех и стон… Дин-дон! Дин-дон!“ Или вспомнить, как примеряет Павел поверх мундира рясу поповскую — бал-маскарад, и в конце концов зеркала виноваты. „Превыше всех пап, царь и папа вместе, Кесарь и Первосвященник — я. Я один во всей вселенной!“ Олег Борисов умеет дать одновременно и характер, и модель в нем. Тиран его вполне индивидуализирован, но и тиран-формула, он всегда как бы сам себя анализирует. Автор и образ, персонаж и судья — перед нашими глазами. Поэтому так интересен актер — с ним непременно зритель что-то познает, додумывает. Интеллектуальная сила его актерского дара учтена режиссером — все деликатно подчинено в спектакле идее аналитического взгляда на человека в истории. Диалоги все вынесены на авансцену, приближены к зрителю. Постановщик видит и слышит целое, имеет ясную художественную цель, поэтому никаких отвлечений, случайностей».