Глава восемнадцатая Миф о несносном характере

Глава восемнадцатая

Миф о несносном характере

Молва о плохом, просто-таки несносном характере Борисова пошла из Киева, из Театра им. Леси Украинки. От актера Юрия Мажуги, как-то заявившего: «Человек — г…о, а артист (колеблется)… артист — хороший». «Спасибо и на том», — записал в дневнике Олег Иванович. Когда у Олега Базилевича поинтересовались, каким он запомнил характер Борисова (и промелькнуло в вопросе слово «труднейший»), Олег Петрович ответил: «Его характер, на мой взгляд, был мягким. И лично мое ощущение: Борисов, словно магнит, притягивал к себе творческий Киев 1960-х годов — он был в городе одной из главных молодых звезд той поры».

«Наверное, — рассуждал сын Олега Ивановича Юра, — у него действительно был непростой характер. На людей, которые его не знали, папа мог произвести ошарашивающее впечатление. Мог сказать что-то резкое, неприятное. Особенно он не терпел хамства, лицемерия, ханжества, предательства».

Каждый реагирует на такие вещи в силу своей стихии. Борисов был человеком огненным, и некоторые старались его избегать. Те же, кто хорошо его знал, понимали, что эти вспышки, особенно по пустяшным поводам, надо пережить: через три минуты он отойдет и забудет о плохом. Если же причина для гнева была какая-то серьезная, существенная, то реагировал Олег Иванович на это ледяным молчанием и непроницаемым лицом.

«При жизни, — пишет Наталья Казьмина, — ходили легенды о его трудном характере. После смерти этот характер раскрылся с неожиданно лирической, романтической, местами даже эпической стороны. На страницах дневника это просто поражает — масштаб личности, глубина размышлений, философский и иронический склад ума, старомодная щепетильность, лютая гордыня. С которой творческому человеку трудно жить, но без которой нельзя быть свободным…»

Не может быть простым характер человека, который любит, как Борисов, приходит к истине через отрицание, ни в какой степени не допускает унижения человеческого достоинства, резко реагирует на несправедливость.

Миф о несносном характере Борисова поддерживался переносом характеров его персонажей на него самого. Для кого характер Борисова был «трудным»? Только для средней серой массы. Для действительно талантливых режиссеров характер у него был нормальный. А бездарность предпочитает прикреплять ярлыки.

Елена Горфункель утверждает, что у Товстоногова не было приемов для того, чтобы умерить «прямоту и даже моральную брутальность борисовского творчества», и не один, мол, Товстоногов опасался Борисова, многие другие режиссеры — тоже. Если согласиться с существованием в творчестве Борисова «прямоты» и «моральной брутальности», то можно лишь пожать плечами: ну и что, зачем их умерять, если они идут на пользу театру, что, к слову, Товстоногов понимал лучше, чем кто бы то ни было.