Многие партнеры в том же БДТ поступали в ходе подготовительной работы совершенно иначе, нежели Борисов, его подходы их раздражали, они хотели, чтобы он был таким же, как они, а он всего-то и хотел — чтобы все, с кем он выходит на сцену, были, как и он, готовы на все сто, чтобы процесс творчества для них был таким же болезненным, как для него. И — всегда был и оставался «скрупулезником». Не подчинялся чужой воле. Право на независимый характер Борисов не отстаивал, просто независимо жил. Независимость, замечал в свое время А. С. Пушкин, «слово неважное, да сама вещь хороша…». Внутренняя свобода Борисова и определяла, по мнению Вадима Абдрашитова, «ту свободу творческую, ту внешнюю простоту работы, что и является признаком гениальности».

Олег Иванович читал партнерам по съемкам «Из Пиндемонти» Пушкина:

Отвечая на вопрос: «Какое человеческое проявление вы ненавидите больше всего?» — Олег Иванович, на себе познавший ревность коллег и зависть к успеху и таланту, сказал: «Зависть. Это социальное зло. Вот вырыл человек колодец, а сосед негодует: нет чтобы, как я, пить хлорированную воду из водопровода — норовит чистенькую пить, свеженькую! Я вам сейчас нарисовал простейшую схему зависти, но она пребывает и в более изощренной, гипертрофированной форме, отравляя жизнь тех, кто просто лучше работает».

Олег Басилашвили в интервью Марине Дмитриевской не скрывает, что привык приходить на репетицию неготовым, потому что, работая с Товстоноговым, знал: что бы он ни принес — все равно последнее слово будет за ним. «С одной стороны это плохо, — рассуждает артист, — обладать таким главным режиссером, который лишает тебя малейшей самостоятельности. Я приходил неготовым и даже уговаривал себя не готовиться, потому что знал: что бы я ни предъявил — это будет на три с минусом. Это эгоистическое и иждивенческое качество. Оно было скрыто, но на самом деле оно долго жило во мне и в очень многих из нас. И незнание текста, который Гога требовал знать ко второй-третьей репетиции, мы демагогически оправдывали тем, что нельзя учить текст, не постигнув логики… и ходили с бумажками… А ему наши бумажки мешали. Мы оправдывали себя, хотя на самом деле надо прийти после репетиции, пообедать, сесть и выучить текст. А когда ты учишь текст, как говорил Луспекаев, вся действенная линия тобой прокручивается, ты волей-неволей задаешь себе вопросы. Мы же этим на первом этапе не занимались, возлагая на Товстоногова ответственность за наши первые шаги в роли, я лично перекладывал на него ту работу, которую обязан был делать сам. И это, конечно, подлость, подлость.