Борисов говорил, что лишь несколько режиссеров оставили заметный след в его жизни. Абдрашитов, который, подобно большому шахматисту, видит на несколько ходов вперед, — из их числа. Олег Иванович называл «роскошью», не так уж часто встречающейся, когда «душа открыта навстречу режиссеру, когда ты не споришь с ним, а пытаешься его понять и выполнить то, что он требует». «С первых же съемочных дней, — вспоминал Борисов об Абдрашитове, — я понял, что это „мой“ режиссер».

Артистом он был театральным. Он и сам так считал, объясняя тем, что в театре есть возможность создавать образ «сегодня, сейчас, от начала до конца на глазах у зрителей». Светлана Крючкова, постоянно у Борисова учившаяся, часто смотревшая из-за кулис, как он работает («Я имела счастье быть его партнершей»), считает, что ни одна киноработа не передает масштаба его дарования, о который, по словам Александра Свободина, «с ходу расшибаешь лоб», потому что все-таки экран что-то вуалирует. «Этакая вуаль, некий флер, — говорит Крючкова. — В театре была его сила». Пристальное наблюдение за игрой коллеги — несомненное свидетельство высокого уровня артиста. Дамир Исмагилов, лучший отечественный художник по свету, рассказывал, что когда играли старые мастера МХАТа, то в кулисах собирались незанятые актеры и смотрели — это было знáком внутритеатрального признания, «знаком качества». Борис Плотников не покидал кулисы, когда на сцене в «Павле I» находился Борисов.

Но и в фильмах Олег Иванович создавал гениальные образы, чего невозможно было не заметить. «Когда я вижу его на экране, — говорил Евгений Миронов, — меня всего будоражит, потому что я не понимаю, как он это делает. Как не понимал я, сидя в партере на корточках и, затаив дыхание, смотря и слушая „Кроткую“, как он это делает на сцене — сложнее сыграть невозможно».

Борисов считал театр искусством, начинавшимся тогда, когда исчезают признаки иллюстрации, а начинаются — галлюцинации. Видел в театре давление, упаковку со стороны режиссеров, со стороны талантливых — сильное шаманство. Актерское искусство называл «и вправду бессмысленным», ибо не станет оно вечным — даже в кино. «Небессмысленно, — говорил на встрече со зрителями в музее Чехова на Кудринской, — „вечное“ искусство: Леонардо, Достоевский, Евангелие, миф…» «Олег Борисов, — вспоминает Александр Миндадзе, — замечал о людях актерской профессии: лицедеи мы, лица делаем, мы петрушки, вот мы кто. И не вкладывал в слова никакого уничижительного смысла, разве только печальный».

Когда Борисова не стало и были опубликованы его дневники, Вадима Абдрашитова поразило, что по поводу практически любой роли он писал: «…не знаю, справлюсь я или нет… сложно, я же такого не делал… как же, я могу подвести… могу ли я это освоить… могу ли я подняться с этим материалом… не знаю: получится — не получится…» Абдрашитов не считает это «рефлексией», а называет «сверхвыразительной требовательностью, в первую очередь к самому себе». Борисов всегда готовился к репетициям так, что всегда приходил на них вошедшим в роль и покидал репетиционный зал, все еще в роли пребывая. «Я как профессионал, — говорил, — знаю: демократия в искусстве губительна, невозможна». «Сомневаться и отрицать» — именно так он, артист вне жанров, работал над каждой своей ролью.