Отсутствие Борисова в беспрестанных тусовках, привычных для киношно-театральной среды, это не принципиальное в них неучастие, вовсе не свидетельство стремления к одиночеству, это скорее высокая оценка своего времени, свободы, когда он может принадлежать только себе и своим близким. Реальность собственного существования, которую Андрей Караулов применительно к Борисову называет «более значимой», нежели все остальное, Олег Иванович никогда не ставил выше всего остального, скажем, реальности существования семьи и работы. Да, он внутри семьи и работы, которые — важная и значительная часть его собственного существования, однако оно лишено, при наличии абсолютной внутренней свободы, даже элементов самоизображения и самолюбования — качеств, присущих агрессивному одиночеству.

Идеальный семьянин — любящий отец и муж — Олег использовал любую временную возможность, паузу, даже если у него выкраивалось полдня, для того, чтобы попасть домой. Отдохнуть, повидаться с Аллой и Юрой. Звонил отовсюду, где только видел телефон. Домой или Алле на работу. Борисов был абсолютно домашним, удивительно преданным семье человеком. Домой приходил как в крепость — будто прятался в ней, попадая в свою обитель. «Я, — говорит Алла Романовна, — понимаю, почему он так любил свой дом. У него этого не было в детстве — война, эвакуация и очень тяжелый труд». Алла всегда была рядом. Умела быть незаметной, не мешать. Дома были вместе, но у каждого — своя территория. Олег Иванович сидел обычно в кресле, только макушка видна: и читал, и готовился к роли. Юра — весь в музыке и книгах. У отца с сыном были удивительные отношения. Еще совсем ребенком Борисов-младший стал помощником Олега Ивановича.

Евгений Каменькович, друживший с Юрием Борисовым с киевского детства, говорит: «Самое главное — и это, наверное, счастье, — что у отца был такой сын, что они говорили на одном языке. Говорили они какими-то обрывками фраз, было непонятно, про что они говорят, а они друг друга понимали моментально».

«Когда-то в Киеве, — говорил Олег Иванович, — сам того не ведая, приобрел золото. Наверное, и ездил в Киев на долгие тринадцать лет за тем, чтобы найти этот клад. Пути Господни неисповедимы! Говорю своей жене: „Если когда-нибудь мне доведется сыграть ‘Старосветских помещиков’, роль Афанасия Ивановича посвящу тебе“. Она смеется, моя Пульхерия Ивановна: „А я только жизнь свою могу посвятить, что еще?“

Во многом мы не похожи на гоголевских Филемона и Бавкиду. К примеру, не говорим друг другу „вы“. Эти помещики детишек не имели, а у нас — сын замечательный. Частенько пар выпускаю без всякой надобности — не в пример Афанасию Ивановичу. Если на замечание его супруги: „Это вы продавили стул?“ — он отвечал покорно: „Ничего, не сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я“, то у меня могут сдать нервы, я фыркну, а потом весь вечер не буду находить себе места и думать, как бы все исправить. Такой уж характер — вспыльчивый, мерзкий. Но к старости — к возрасту Афанасия Ивановича — может, и угомонюсь».