За всю жизнь накопилась страшная усталость. Именно она — основное объяснение раннего, в общем-то, удивившего всех, кроме близких, ухода Олега Борисова — в шестидесятилетнем возрасте — на пенсию. «На протяжении многих лет мне, — объяснял Олег Иванович этот шаг, — при подходе к этому временному рубежу, критическому, официальному пенсионному, хотелось сказать: а вот я уйду, а вот я буду честен — и перед собой, и перед труппой, где я работаю, я не буду занимать место, чтобы не было разговоров, вот он старый, сидит там… Не хочу, чтобы молодые шептали мне вслед, что я сижу в театре, отнимая их кусок хлеба. Независимым стал. И это радовало. Через силу я могу работать, но не хочу… Я всегда был одним из дисциплинированных артистов во всех труппах, где я работал, но наступил такой момент, когда не очень, признаюсь, хотелось каждый день репетировать: в театре ведь нужен постоянный тренинг. А организм был уже такой изношенный…» Измотали его каждодневный адский труд и многолетняя болезнь.

«Биография моя кажется людям, которые не знают меня, — благополучной, — говорил Олег Иванович. — А что не благополучно? Все благополучно. Учился в Школе-студии Художественного театра, пригласили в Театр Леси Украинки, 13 лет проработал там, потом товстоноговский театр: 18 сезонов. Затем переехал в Москву, все звания получил, всякие лауреатства. Ну, все хорошо, да, все благополучно… Но никто ведь не знает, кроме меня и моей жены, с какими это сопряжено сложностями, с какими переживаниями, с какими седыми волосами и с каким трудом все это давалось. А так, внешне, все вроде давалось легко. Да и сам ты — забываешь плохое. И вроде и сам думаешь: да чего? Все нормально, все хорошо, пройден путь. Путь-то пройден? Надо относиться к этому нормально, не обманывать себя».

Трудоголиком Олег Иванович был невероятным. Среди коллег в этом отношении слыл белой вороной. Луспекаев говорил ему еще в Киеве: «Олег, работай и обязательно в люди выйдешь!» «Работаю, Паша, и часто тебя вспоминаю, — записал в дневнике Борисов. — И в люди выхожу, но только к ним приближаюсь, такая тоска одолевает, что разворачиваю оглобли и возвращаюсь к „своим“, которые на полках…» «Свои» — это Достоевский, Пушкин, Чехов, Гоголь, Лесков… Никогда, к слову, не называл среди «своих» Горького, хотя и сыграл в шести его пьесах — больше, чем по произведениям любимых писателей, вместе взятых.

Боже упаси сравнивать с виллами и многоэтажными коттеджами многих сегодняшних не самых, мягко говоря, умелых в профессии отечественных актеров (о высоком уровне профессионализма речи не идет), но нельзя не вспомнить о загородном «полудоме» Борисовых, мытарствах и унижениях, связанных с его приобретением.