Я с наслаждением вытянул ноги. Тело повиновалось мне; я был скорее жив, чем мёртв. Я заметил, что похудел, и улыбнулся, вспомнив, как хмурился перед зеркалом в отеле под Инсбруком, разглядывая жирок у себя на талии…

Не только вера Моцарта вошла в мою жизнь в день знакомства с его музыкой, с теми документами или людьми, носителями его многогранной фигуры, но всё его существо, его присутствие, та божественная сила, которой он обладал. Эта же сила, но в иных формах, скрыта в каждом из нас. Моцарт, точно Феникс, сжигал себя и всякий раз восставал из пепла заново рождённым. В музыке Моцарта – огонь его светлого духа. Однажды разожжённый в сердце, он сжигал дотла всё суетное и иллюзорное. И в этом не было никакой чертовщины. Налицо была только сублимация их душ – мучительный, возвышающий и восхитительный процесс, который сближал людей, объединяя их лицом к лицу для того, чтобы добыть с помощью музыки крупицы романтизма и превратить их в низвергающийся Ниагарский водопад.

Потоки света струились сквозь меня. Я растворился в них. Боль сменилась упоительной радостью. Одиночество кончилось; я снова был частью целого, частью бесконечного процесса рождения и умирания. Та же сила, что уничтожила меня, сотворила меня заново, и я был частицей этой силы. И всё-таки я был ничем.

Я глубоко вдохнул – и это был мой первый вдох. Я был только каплей воды в океане света. Нет, не так – я был звездой, я был космосом, морем, свежим воздухом и тем сгустком энергии – шаровой молнией, что выталкивается из чрева земли. Они были мною, и я был ими; мы были единым целым.

Я открыл глаза. Прямо надо мной нависло лицо Моцарта. Нельзя было обознаться в моцартовском облике. Только на этот раз большие глаза поражали своей голубизной и глубиной, а полные губы растягивались в улыбке. Я закрыл глаза и услышал смех. Я знал, что это смеётся сам Моцарт и что каким-то образом в этом мрачном тоннеле и, как мне казалось, глубоко под землёй, я был незаслуженно благословлен великой радостью – радостью нового обновления, новой жизни.

Когда я снова открыл глаза, Моцарт исчез. Остались только звучащие в моей голове его слова: «… Всё будет хорошо… всё будет хорошо… всё, всё, всё будет хорошо…»

Гости благодарили барона и расходились в разные стороны. Они пропадали в тумане, не сказав друг другу ни единого слова. Я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу этих людей; но в то же время чувствовал, что это – свои, что я принадлежу к ним. И не важно, как их зовут, на каком языке они говорят и каковы их сексуальные пристрастия. Важно только, что они искренны, честны перед самими собой и готовы отстаивать всё то, во что верили; им доставало мужества твердо стоять на своих ногах, а не перекладывать ответственность за свои беды, невзгоды на банкира, лечащего врача, президента, мировое правительство, глобальный заговор масонов. Я предполагал, что такие люди есть в каждой стране, что нас объединяло нечто очень простое, но несравненно большее, чем религия или политическая система. Мы связаны не жёсткими законами и кодексами чести, не высокопарными клятвами под знаменем демократии и свободы, а сосуществовали органично, как всё живое в природе. Я даже не знал, как назвать то, что связывало нас, – скорее всего это была любовь!..