«A Monsieur Monsieur Le Chevalier Nissen Conseiller Actuel d'etat de S: M: Dannoise Fresentem A Salzburg»

«…Теперь о последних днях Моцарта. Он всегда видел от нашей любимой матушки только любовь, да и она от него тоже, – помню, частенько в Видене (где я и моя матушка останавливались в „Золотом плуге“) Моцарт в страшной спешке вбегал с пакетиком под мышкой, в коем были кофе и сахар, вручал его нашей доброй матушке со словами: здесь, дорогая мама, Вам немного пополдничать. Это радовало ее ну совсем как ребенка. Сие случалось весьма часто, короче Моцарт никогда не приходил к нам с пустыми руками. Теперь, когда Моцарт заболел, мы обе сшили ему ночную сорочку, которую он мог надевать спереди, потому что из-за опухлости он не мог поворачиваться, и так как мы не знали, как тяжело он был болен, мы сделали ему также подбитый ватой шлафрок (во всем этом нами руководила его добрая супруга и моя любимейшая сестра), чтобы он мог хорошо закутаться, если бы ему нужно было встать. Таким образом, мы прилежно посещали его, он также проявил сердечную радость, получив шлафрок. Я каждый день ходила в город проведывать его, и когда однажды в субботний вечер я пришла к ним, Моцарт сказал мне: теперь, милая Зофи, скажите маме, что я чувствую себя совсем хорошо и что через недельку после ее именин я еще приду поздравить ее. Кто, кроме меня, мог доставить матушке большую радость и принести ей столь радостную весть, когда сама она вряд ли ожидала такого известия, и я поспешила домой обрадовать ее, тем более что и мне самой он показался очень оживленным и хорошо выглядевшим. Итак, на следующий день было воскресенье: я была еще молода, но, признаюсь честно, мне никогда не доставляло особого удовольствия тащиться из пригорода в город пешком, а ехать у меня не было денег, и я сказала нашей доброй матушке: дорогая мама, я не пойду сегодня к Моцарту – ведь вчера ему было так хорошо, а сегодня наверняка лучше, одним днем больше или меньше – ничего, пожалуй, не изменится. На это она ответила: знаешь что, приготовь-ка мне чашку кофе, а потом и решим, что тебе делать. Она явно была расположена к тому, чтобы оставить меня дома, ведь ты, сестра, знаешь, как я обычно у тебя задерживаюсь, ну, пошла я на кухню, а огня не было. Разожгла я лучину, растопила огонь. Но Моцарт никак не выходил у меня из головы, кофе был готов, а огонек мой все горел. Смотрю я, как он разгорается, сгорело уже порядочно, свету все больше, а я уставилась на него, и так мне захотелось узнать, что там делает Моцарт, и только я об этом подумала, вижу – свет гаснет и погас совсем, как будто бы его никогда и не было. Не осталось ни искорки во всем очаге, не было воздуха, я не могла этого вынести, меня охватил озноб, я побежала к матушке и рассказала ей все. Она сказала, поворачивайся же поскорее и иди, только рассказала, как только могла. О Боже, как же ужаснулась я, когда мне навстречу вышла моя сестра со словами отчаяния: слава Богу, милая Зофи, что ты здесь. Сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала, он не переживет этого дня, останься сегодня у меня, если и сегодня будет так же, он умрет этой ночью, загляни же к нему, что он там делает. Постаравшись взять себя в руки, я подошла к его постели, и он тут же окликнул меня: ах, милая Зофи, хорошо, что вы здесь, сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю. Крепясь из последних сил, я пыталась разубедить его, но он на всё отвечал: привкус смерти уже у меня на языке, и кто же поможет моей любимейшей Констанции, ежели вы не останетесь здесь. – Да, дорогой Моцарт, мне нужно только сходить к матушке и сказать ей, что вы очень просите меня остаться, иначе она подумает, что здесь случилось несчастье. – Да, сделайте это да возвращайтесь поскорее. – Боже, какого мужества мне это стоило, бедная сестра вышла за мной и стала умолять, чтобы я сходила к этим попам из св. Петра и попросила кого-нибудь из них, как бы невзначай, прийти. Я так и сделала, но они наотрез отказались, и каких же усилий стоило мне тронуть душу хоть одного из этих Божьих извергов. Теперь я помчалась к матушке, со страхом поджидавшей меня, было уже темно, как испугалась бедняжка, я уговорила ее пойти на ночь к старшей дочери дорогой Хофер, что она и сделала, и я снова – что мне еще оставалось – бросилась к своей безутешной сестре. У постели Моцарта сидел Зюсмайр; на одеяле лежал известный Реквием, и Моцарт втолковывал ему, как надобно закончить сочинение после его смерти. Следом он поручил жене его смерть держать в тайне, пока она не даст знать Альбрехтсбергеру, именно которому теперь следовало передать службу перед Господом и миром. Клоссета, доктора, долго искали в театре; тот же решил остаться до конца спектакля, – явившись наконец, он наложил холодный компресс на его пылающий лоб. Это подорвало его последние силы, и, не приходя в сознание, он скончался. До сих пор в ушах моих стоит последнее, что он попытался сделать: изобразить литавры в своем Реквиеме. Тут же появился Мюллер из художественного кабинета и сделал гипсовый слепок с его бледного, помертвевшего лица. Как подкошенная, упала его супруга на колени, взывая к Всемогущему о помощи, я не могу этого описать, дорогой брат, она не могла от него оторваться, как я ее ни умоляла. А каково ж стало б ей после этой жуткой ночи при виде того, как днем под окнами столпился народ и, громко стеная и рыдая, оплакивал его. Мой дорогой муж и я целуем и прижимаем Вас от всей души к своим только для Вас бьющимся сердцам и всегда вечно Ваши».