Сами «левые» художники и поэты оспаривали право друг друга называться футуристами, подчёркивая при этом, что именно они — футуристы настоящие, а остальные — «поддельные». Например, Константин Олимпов в письме Илье Репину подчёркивал, что термин «футуризм» «присвоило большинство современных дикарей и пользуется им для пропаганды нового, ниспровергая старое». Илья Зданевич, ставший ещё одним популяризатором нового направления и сблизившийся с Ларионовым, ревниво относился и к эго-футуристам, и к группе «Гилея». «У нас также возникли поэтические направления, ставшие под флаг футуризма», — писал он. «В Петербурге таковым явился эго-футуризм, а в Москве… группа авторов «Пощёчина общественному вкусу». Относительно их мы можем… сказать одно: “Остерегайтесь подделок!”, ибо услужливые умники попали пальцем в небо». Разнеся в пух и прах авторов «Пощёчины» и сдержанно похвалив одного Хлебникова, он подчеркнул, что «только отсутствием осведомлённости или желанием носить модное имя можно объяснить то, что эти мастера встали под знамя футуризма».

К ревности был повод. «Пощёчина общественному вкусу» стала главным манифестом российского футуризма, а её идеолог, Давид Бурлюк, — его «отцом». Название сборника было необычайно удачным. Казимир Малевич даже спустя три с половиной года после его выхода, в мае 1916 года, упоминал его в письме Александру Бенуа: «Ваш коллега г. Мережковский писал о футуризме, как о грядущем хамском движении на святое искусство. Больше всего обидело г. Мережковского отречение хама от “прекрасной, вечно женственной” психеи — к механическому размножению человека. <…> Футуризм дал пощёчину его вкусу и поставил на пьедестал машину, как скорость, новую красоту современности».

У Малевича в «Главах из автобиографии художника» есть интереснейшие слова и о самом русском футуризме:

«Время 1908, 9, 10, 11 годов было страшно изменчивое. Полгода изменяли все устои и отношение к миру. Приходилось иногда заходить вперёд далеко и возвращаться назад и устанавливать новое отношение к тому же явлению, которое служило темой раньше и после. <…> В это же время возникло новое течение в искусстве, сила которого была не меньше кубизма по своей остроте и по открытию нового для нас мира, мира заводов, моторов, дыма, газа, электричества. Футуризм научил нас не только видеть новый мир, но и начал учить говорить, выступать, произносить речи публично. Футуризм нас, живописцев, объединил с поэтами (Давид Бурлюк, Хлебников, Маяковский, В. Каменский, А. Кручёных).

<…> Борясь с логикой общества, устанавливалась логика искусства, логика его самостоятельного и особого мироотношения. Эта особенность, отличающаяся от всех других мироотношений, была в том, что отношение к миру рассматривалось в его живописном качестве. Живописное это отношение началось уже с импрессионизма и продолжилось в сезаннизме, кубизме, супрематизме. Я не упоминаю о футуризме. Его отношение к миру было отличительно от всех других тем, что футуризм выявлял в мире только динамическое его качество.