И Третьяков, и сам Давид Бурлюк уже после 1917 года всячески подчёркивали, что футуризм послужил предтечей революции, а сами футуристы были в первую очередь борцами с «крепкозадым буржуазно-мещанским бытом». «Удар по эстетическому вкусу был лишь деталью общего намечавшегося удара по быту. <…> Конечно, не футуризму дано было расшибить цитадель мещанского вкуса, слишком для этого был социально неподходящий момент, но в футуризме уже тогда заговорила накоплявшаяся революционная энергия того класса, который через пять лет уже не словом, а декретом, гражданской войной, своей беспощадной диктатурой стал выкорчёвывать суставы мещанского жизнеощущения», — писал Третьяков.

Давид Бурлюк, считавший футуристов «нигилистами» и «большевиками», писал 28 июня 1930 года литературоведу А. Г. Островскому: «Без изучения ситуации и настроений предгрозовых лет не постичь и первых громов революции. Изучая футуризм, мы входим в преддверье Красного Октября. Политико-экономы своим статистическим багажом объясняют нам механику сдвигов, взаимоотношений сил, но дух масс, настроение масс, витамины политического момента, аромат эпохи могут быть даны, почувствованы только художественно-критическим восстановлением литературных вкусов, борьбы движения предвоенных лет и годов войны, в каковых футуризм играл столь видную и живописно руководящую, веховую роль».

И всё же революции политической Бурлюк предпочитал революцию эстетическую, а в самом бунтарстве, эпатировании публики, в скандальных выступлениях футуристов было больше эстетических эмоций, чем революционных. Почти все футуристы были склонны как к теоретизированию, так и к рекламным и театрально-пропагандистским жестам. Это никак не противоречило их пониманию футуризма как направления в искусстве, формирующего будущего человека, — независимо от того, в каких стилях и жанрах работал его создатель.

«В 1911 году был выброшен и флаг, “футуристы”… с нами шла свобода творчества, предвестье политической свободы! Мы шли, атакуя позиции старого искусства. <…> Маяковский, в 1916 году сказавший: “Сегодняшний день весь в футуризме”, был прав», — вспоминал Бурлюк.

Давид Давидович лукавит — в 1911 году сам он себя к футуристам никак не относил. Бенедикт Лившиц в «Полутораглазом стрельце» хорошо написал об этом: «Самый термин “футуризм” нам в то время был ещё одиозен. Его подхватил в ноябре одиннадцатого года Игорь Северянин, приставивший к нему слово “ego” и сделавший его знаменем группы петербургских поэтов. Даже позднее, когда и эгофутуристам пришлось как-то формулировать свою программу, они оказались неспособны на это: во всех выпущенных ими маловразумительных декларациях, “скрижалях”, “хартиях”, “грамотах”, “прологах” и “эпилогах” нельзя было при всём желании нащупать хотя бы одну чёткую, до конца продуманную мысль. <…> Присвоив себе наименование футуристов, они сразу сообщили термину “пежоративный” оттенок, побуждавший нас отклонять от себя этот ярлык, когда газеты, против нашей воли, стали нам его навязывать. В противоположность Ларионову и Гончаровой, протягивавшим руку итальянским футуристам, будущий “отец российского футуризма” весною 1912 года энергично открещивался от направления, под знаком которого гилейцам было суждено войти в историю русского искусства.