В марте Георгием Кузьминым и Сергеем Долинским был издан тиражом 1100 экземпляров сборник «Требник троих». Название оставило в недоумении многих — ведь авторов было больше. В сборник вошли стихи Давида и Николая Бурлюков, Владимира Маяковского, Велимира Хлебникова и рисунки сразу трёх Бурлюков — Давида, Владимира и Надежды, а также Маяковского и Татлина. Хлебников счёл сборник «бледным», он не понравился ему и по другой причине, о которой написал Бенедикт Лившиц:

«Только что вышел «Требник троих» (собственно “Требник четырёх”, ибо если даже не принимать в расчет Владимира Бурлюка и Татлина, иллюстрировавших сборник, то Давида и Николая никак нельзя было объявить одним лицом). В этом сборнике Николай Бурлюк среди прочих своих вещей напечатал два стихотворения, из которых одно начиналось так:

а другое:

— Кто дал ему право, — возмущался он, — навязывать мне поступки, которых я не совершал? Как смеет он подсказывать мне рифму, которой я, быть может, не хочу пользоваться? Это говорилось не шутя, а с явной злобой». Вадим Шершеневич, который буквально через полгода начнёт сотрудничать с «гилейцами», написал о том, что Хлебников в сборнике «скучен и бесцветен», а Бурлюк «просто бездарен», но при этом похвалил Маяковского.

Тем временем бурная деятельность Давида Давидовича переместилась в Петербург. После того как 21 марта на квартире Левкия Жевержеева было принято решение о совместной работе «Союза молодёжи» с «Гилеей», неугомонный Бурлюк дважды выступил в Троицком театре миниатюр с докладами на диспутах «О современной живописи» (23 марта) и «О новейшей русской литературе» (24 марта). Диспуты получились скандальными, и после них в глазах публики новейшее русское искусство окончательно стало ассоциироваться с термином «футуризм».

На первом диспуте Бурлюк выступил вместе с Казимиром Малевичем, а перед этим Ольга Розанова прочитала манифест «Союза молодёжи», в котором содержался призыв к свободе творчества, беспрерывному обновлению и говорилось о презрении к славе. Казимир Малевич, навав печать «тупоголовой», обозвал Репина «бездарным брандмейстером», а Серова — «бездарным мастером, увековечившим бездарный лик безголосого крикуна Шаляпина». Вышедший после него на сцену Бурлюк назвал Репина не талантливым, но популярным, Шишкина — жалким подражателем немцев, заметив в конце, что если, по мнению критиков, новое искусство стремится к бездне, то старое уже сидит в ней. Напоследок на сцену вышел Василиск Гнедов и прочёл свою поэму «Бубая горя».

«На втором диспуте “О новейшей русской литературе” в качестве докладчиков выступали Давид и Николай Бурлюки, Кручёных и Маяковский», — вспоминал Михаил Матюшин. «Сначала всё шло довольно гладко, но когда выступил Д. Бурлюк и сказал, что Толстой — “светская сплетница”, поднялся страшный шум. С какой-то старушкой случился обморок, и её унесли. Тогда выступил Кручёных и заявил, что он расскажет один поучительный случай: