Безусловно, нюансы борьбы за лидерство в русском «левом» искусстве были известны лишь в узком столичном кругу. Для молодых башкирских художников присутствие в Уфе знаменитого и яркого Давида Бурлюка было событием экстраординарным, а детали общения с ним запоминались на всю жизнь. Вот как описывал приезд Давида Бурлюка в Уфу — судя по всему, на третью выставку Уфимского художественного кружка — художник Александр Алексеев, который подростком жил у родственников в Уфе:

«…В разгар лета 1917 г. жители Уфы, неподалёку от городского вокзала увидели крестьянскую повозку, гружённую огромным сундуком. На нём спиной к вознице невозмутимо восседал мужчина и читал газету. Его звали Давид Давидович Бурлюк. Этот художник-живописец — опекун и друг Маяковского — был футурист, известный в обеих столицах. Господин Бурлюк был гением рекламы: после постановки своего прибытия в город, очень откомментированного в прессе, он председательствовал на вернисаже с лицом, раскрашенным в зелёный цвет. Его левый глаз был закрыт нарисованным фингалом, а в бутоньерке торчала кофейная ложечка. “Гвоздём” выставки был трупик настоящей мыши, приколотый в центре маленького натюрморта, написанного маслом. Все полотна были распроданы за один день: тётя Катя купила пять. После отъезда Бурлюка был организован Женский комитет для пропаганды изящных искусств в Уфе. Среди зимы в Уфе были расклеены объявления: “СКОРО в Уфе — открытие Школы изящных искусств под попечительством знаменитого художника Давида Давидовича Бурлюка. Начало занятий в ближайшее время в новых помещениях школы. Плата за весенние занятия 300 рублей. За справками обращаться к такому-то петроградскому академику, по такому-то адресу”».

Новаторские приёмы Бурлюка поражали и его коллег-ровесников. Александр Тюлькин вспоминал:

«Однажды мы с Бурлюком пошли в Архиерейку на этюды. В основном мы смотрели, как работает Давид Бурлюк. Для получения сложной и богатой живописной фактуры он отрывал и наклеивал на холст газетные обрывки и записывал их. Мы не знали, хорошо это или плохо, но восхищались его смелостью и изобретательностью. Вокруг нас всегда собирались мальчишки с ближайших улиц, оврагов. Вдруг Бурлюк и говорит, наскоро раздав им монеты (или конфеты): “Бегите, мальчишки, по улице и кричите: ‘Бурлюк! Бурлюк! Художник Бурлюк! Художник Бурлюк!’ ” Ватага бросилась по улице с криком и свистом, поднимая пыль и швыряя камни. А Бурлюк нам и говорит: “Вот так делается слава…”».

В эти годы Бурлюк много ездит — не только в Москву и Петроград, но и в Челябинск, Троицк, Миасс, Златоуст. По пути в Самару, по словам Сергея Спасского, он устраивал выставки в попутных городах. И всё же вне бурной художественной жизни столиц он чувствовал себя некомфортно.